Внеклассное чтение: Владимир Гиляровский

Кто там говорит, что на катранах играть опасно? Сегодня, в день рождения одного из моих любимейших писателей — Владимира Гиляровского — я привожу вашему вниманию две главы из его книги «Москва и москвичи».

Завсегдатай самых жутких столичных притонов, Гиляровский ничего не выдумывал, а просто описывал события, в которых принимал непосредственное участие.

НОЧЬ НА ЦВЕТНОМ БУЛЬВАРЕ

    Дырка в кармане! Что может быть ничтожнее этого?
     А случилось так, что именно эта самая маленькая, не  замеченная вовремя дырка оказалась причиной многих моих приключений.
     Был август 1883 года, когда я вернулся после пятимесячного отсутствия в Москву и  отдался литературной работе: писал стихи и мелочи  в «Будильнике», «Развлечении»,  «Осколках»,  статьи  по различным вопросам,  давал отчеты  о скачках  и  бегах в  московские газеты.  Между ипподромными  знакомыми  всех рангов  и положений пришлось  познакомиться с людьми самых темных профессий, но  всегда  щегольски  одетых, крупных  игроков  в  тотализатор.  Я усиленно поддерживал подобные знакомства: благодаря им  я получал интересные сведения для газет и проникал иногда в тайные игорные  дома, где меня не стеснялись и где я  встречал таких людей, которые были приняты  в обществе, состояли даже членами  клубов,  а  на  самом  деле были или шулера,  или аферисты, а  то и атаманы шаек.  Об  этом мирке  можно  написать целую  книгу. Но я ограничусь
только  воспоминаниями  об   одном  завсегдатае  бегов,  щеголе-блондине   с пушистыми усами, имевшем даже собственного рысака, бравшего призы.
     В  тот  день,  когда произошла  история с  дыркой, он подошел ко мне на ипподроме за советом: записывать ли ему свою лошадь на следующий приз, имеет ли она шансы? На подъезде, после окончания бегов, мы случайно  еще раз встретились,  и  он предложил по случаю дождя  довезти  меня  в своем экипаже до дому. Я отказывался, говоря, что еду на Самотеку, а это ему не  по  пути,  но он уговорил меня и, отпустив  кучера, лихо  домчал в своем шарабане  до Самотеки, где  я зашел к моему старому  другу художнику Павлику Яковлеву.
     Дорогой  все время разговаривали  о  лошадях,--он  считал меня  большим знатоком и уважал за это.
     От  Яковлева я вышел около часа ночи и зашлепал в своих высоких сапогах по  грязи средней  аллеи  Цветного  бульвара,  по привычке сжимая  в  правом кармане   неразлучный   кастет--подарок   Андреева-Бурлака.   Впрочем,   эта предосторожность была излишней: ни одной живой души, когда
     Осенний мелкий дождичек
     Сеет, сеет сквозь туман.
     Ночь  была  непроглядная. Нигде ни  одного фонаря, так  как по думскому календарю  в  те  ночи,  когда  должна светить  луна, уличного освещения  не полагалось,  а  эта  ночь по  календарю считалась лунной. А тут еще вдобавок туман.  Он клубился  над кустами,  висел  на деревьях,  казавшихся от  этого серыми призраками.
     В такую только ночь и  можно идти спокойно по этому бульвару, не рискуя быть ограбленным,  а то  и убитым ночными завсегдатаями, выходящими из своих трущоб  в  грачевских  переулках  и Арбузовской крепости,  этого  громадного бывшего барского дома, расположенного на бульваре.
     Самым страшным  был  выходящий  с  Грачевки  на Цветной  бульвар  Малый Колосов  переулок,  сплошь занятый полтинными, последнего разбора публичными домами. Подъезды этих заведений, выходящие на улицу, освещались обязательным красным  фонарем, а в  глухих  дворах  ютились самые грязные тайные  притоны проституции,  где  никаких  фонарей  не полагалось  и где  окна завешивались изнутри.
     Характерно, что  на  всех  таких дворах не  держали собак… Здесь жили женщины, совершенно потерявшие образ человеческий, и их «коты», скрывавшиеся от полиции,  такие, которым даже  рискованно  было входить в ночлежные  дома Хитровки. По ночам «коты» выходили на Цветной бульвар и на  Самотеку, где их «марухи» замарьяживали пьяных. Они или приводили их в свои притоны,  или их тут же раздевали  следовавшие по пятам своих  «дам» «коты».  Из последних  притонов вербовались  «составителями»  громилы для  совершения  преступлений, и  сюда никогда  не  заглядывала  полиция, а если по требованию  высшего начальства, главным образом прокуратуры, и делались обходы, то «хозяйки» заблаговременно знали об этом,  и  при  «внезапных» обходах  никогда  не находили того, кого искали…
     Хозяйки  этих  квартир, бывшие  проститутки  большей  частью,  являлись фиктивными  содержательницами,  а  фактическими  были их любовники из беглых преступников, разыскиваемых  полицией, или разные не попавшиеся еще аферисты и воры.
     У некоторых  шулеров и составителей игры имелись  при  таких заведениях сокровенные   комнаты,   «мельницы»,   тоже   самого   последнего   разбора, предназначенные  специально  для  обыгрывания громил и разбойников,  которые только в такие трущобы являлись для удовлетворения своего азарта  совершенно спокойно, зная, что здесь не будет никого чужого. Пронюхают агенты шулера -- составителя игры, что у какого-нибудь громилы после удачной работы появились
деньги, сейчас же устраивается за ним охота. В известный день его приглашают на «мельницу»  поиграть в  банк--другой игры  на  «мельницах» не было,-- а к известному  часу  там  уж  собралась  стройно  спевшаяся  компания  шулеров, приглашается  и исполнитель, банкомет,  умеющий бить наверняка каждую нужную карту,-- и деньги азартного вора  переходят компании. Специально для этого и держится такая «мельница», а кроме того, в ней в дни, не занятые «деловыми»,
играет всякая шпана мелкотравчатая и дает верный доход--с банка берут десять процентов. На  большие «мельницы», содержимые в шикарных квартирах, «деловые ребята» из осторожности не ходили -- таких «мельниц» в то время в Москве был десяток на главных улицах.
     *
     Временем  наибольшего расцвета такого рода заведений были восьмидесятые годы.  Тогда содержательницы  притонов считались самыми  благонамеренными  в политическом  отношении  и  пользовались  особым попустительством  полиции, щедро  ими оплачиваемой, а  охранное  отделение не считало их «опасными  для
государственного  строя» и  даже покровительствовало им вплоть  до того, что содержатели  притонов  и «мельниц» попадали в охрану при  царских  проездах. Тогда   полиция   была   занята  только вылавливанием   «неблагонадежных», революционно настроенных элементов, которых арестовывали и ссылали сотнями.
     И блаженствовал трущобный мир на Грачевке и Цветном бульваре…
     Я шагал в полной  тишине среди туманных  призраков и вдруг  почувствовал какую-то странную боль в левой ноге около щиколотки; боль эта  стала в конце концов  настолько сильной,  что заставила меня остановиться.  Я оглядывался,  куда бы  присесть, чтоб переобуться, но скамейки нигде не было видно, а нога болела нестерпимо.
     Тогда  я прислонился к  дереву,  стянул сапог и тотчас  открыл  причину боли: оказалось, что мой маленький перочинный ножик провалился из кармана  и сполз  в сапог. Сунув  ножик в карман, я стал надевать  сапог и тут  услышал хлюпанье  по лужам  и  тихий  разговор.  Я  притих  за  деревом. Со  стороны Безымянки темнеет на фоне  радужного круга от красного фонаря тихо движущаяся группа из трех обнявшихся человек.
     -- Заморился, отдохнем… Ни живой собаки нет…
     -- Эх, нюня дохлая! Ну, опускай…
     Крайние в группе наклонились, бережно опуская на землю среднего.
     «Пьяного ведут»,-- подумал я.
     Успеваю  рассмотреть  огромную  фигуру  человека  в поддевке,  а  рядом какого-то куцего, горбатого. Он качал рукой и отдувался.
     -- Какой здоровущий был,  все руки оттянул! А здоровущий лежал плашмя в луже.
     -- Фокач, бросим его тут… а то в кусты рядом…
     --  Это  у  будки-то,  дуроплясина!  Побегут  завтра  лягаши  по   всем
«хазам»…
     -- В трубу-то вернее, и концы в воду!
     -- Делать, так делать вглухую. Ну, берись! Теперь на руках можно.
     Большой взял за голову, маленький--за ноги, и понесли, как бревно.
     Я--за  ними, по траве, чтобы  не слышно. Дождик перестал. Журчала вода, стекая  по канавке  вдоль  тротуара,  и с шумом  падала  в  приемный колодец подземной  Неглинки  сквозь  железную  решетку.  Вот  у  нее-то  «труженики» остановились и бросили тело на камни.
     -- Поднимай решеть!
     Маленький наклонился, а потом выпрямился:
     -- Чижало, не могу!
     -- Эх, рвань дохлая!
     Гигант рванул и сдвинул решетку. "Эге,-- сообразил я,-- вот что значит: «концы в воду». Я зашевелился в кустах, затопал и гаркнул на весь бульвар:
     --.Сюда, ребята! Держи их!
     И,  вынув  из кармана полицейский  свисток,  который на  всякий  случай всегда носил  с собой, шляясь по трущобам, дал три  резких,  продолжительных свистка.
     Оба  разбойника метнулись сначала вдоль  тротуара,  а  потом  пересекли улицу и скрылись в кустах на пустыре.
     Я подбежал к лежавшему,  нащупал лицо. Борода  и усы бритые…  Большой стройный человек. Ботинки, брюки, жилет, а белое пятно оказалось крахмальной рубахой. Я взял его руку--он шевельнул пальцами. Жив!
     Я еще тройной свисток--и мне сразу  откликнулись с двух  разных сторон. Послышались  торопливые  шаги: бежал дворник из соседнего дома, а со стороны бульвара--городовой,  должно быть,  из будки… Я  спрятался  в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара и  прямо наткнулся на него и засвистал. Подбежал городовой… Оба наклонились к лежавшему. Я  хотел  выйти к ним, но опять почувствовал  боль в  ноге: опять провалился ножик в дырку!
     И это решило дальнейшее: зря рисковать нечего, завтра узнаю.
     Я знал, что эта сторона бульвара принадлежит первому участку Сретенской части, а противоположная с Безымянкой, откуда тащили тело,-- второму.
     На Трубной площади я взял извозчика и поехал домой.
     К  десяти часам утра  я  был уже под  сретенской  каланчой, в  кабинете пристава  Ларепланда. Я с  ним был  хорошо знаком и не  раз получал от  него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил в  московской полиции, дошел из городовых до  участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда  его называли капитаном, хотя носил погоны гражданского ведомства.
     -- Капитан,  я сейчас получил сведения, что сегодня ночью нашли убитого на Цветном бульваре.
     -- Во-первых, никакого  убитого не было,  а подняли  пьяного,  которого ограбили на Грачевке, перетащили его  в  мой  участок и подкинули. Это  уж у воров так заведено,-- чтобы хлопот  меньше и  им и нам.  Кому  надо в  чужом участке  доискиваться!  А доказать,  что перетащили, нельзя.  Это  первое. А второе:  покорнейшая  к вам просьба об этом ни слова в газете не  писать.  Я даже  протокола  не  составлял  и  дело  прикончил  сам.  Откуда  только  вы узнали--диву даюсь! Этого никто, кроме поднявших городовых да  потерпевшего,
не  знает… А он-то  и  просил прекратить дело. Нет, уж вы,  пожалуйста, не пишите, а то меня подведете,-- я и обер-полицмейстеру не доносил.
     И рассказал мне Ларепланд,  что ночью  привезли бесчувственно  пьяного, чуть не догола раздетого человека, которого подняли на мостовой, в луже.    
 -- Сперва думали--мертвый, положили  в часовню, где два тела  опившихся лежали, а он зашевелился и заговорил. Сейчас--в приемный  покой, отходили, а утром я с ним разговаривал. Оказался богатый немец, в конторе Вогау его брат служит.  Сейчас  же его  вызвали, он приехал  в карете и увез  брата.  Немец загулял, попал  в  притон, девки затащили,  а  там  опоили  его  «малинкой», обобрали и выбросили на  мой  участок.  Это у нас  то и дело бывает… То из того ко мне подарок, то наши ребята во второй подкинут… Там капитан Капени (тоже кантонист)  мой приятель,  ну и прекращаем дело. Да  и  пользы  никому
нет--все   по-старому   будет,   одни   хлопоты.   Хорошо,   что   еще   жив остался--вовремя признак жизни подал!
     Молодой, красивый немец… Попал  в притон в нетрезвом  виде, заставили его пиво пить вместе  с девками. Помнит только, что все пили из стаканов,  а ему поднесли в граненой кружке с металлической крышкой, а на крышке птица,-- ее только он и запомнил…
     Я пообещал ничего не писать об этом  происшествии и, конечно, ничего не рассказал приставу о  том,  что видел  ночью,  но  тогда же  решил  заняться исследованием  Грачевки, так  похожей  на  Хитровку, Арженовку, Хапиловку  и другие трущобы, которые я не раз посещал.

КРУЖКА С ОРЛОМ

     В свободный вечер попал на Грачевку.
     Послушав  венгерский  хор  в  трактире «Крым» на  Трубной площади,  где встретил  шулеров -- постоянных посетителей скачек--и  кой-кого из  знакомых купцов, я пошел по грачевским притонам, не официальным, с красными фонарями, а по тем, которые ютятся в подвалах на темных, грязных дворах и в промозглых «фатерах» «Колосовки», или «Безымянки», как ее еще иногда называли.
     К  полуночи  этот  переулок,  самый  воздух которого  был  специфически зловонен,  гудел  своим  обычным  шумом,  в  котором  прорывались  звуки  то разбитого фортепьяно, то скрипки,  то гармоники; когда отворялись двери  под красным фонарем, то неслись пьяные песни.
     В  одном из глухих, темных дворов  свет из окон почти не проникал, а по двору  двигались  неясные  тени,  слышались  перешептывания,  а затем  вдруг женский визг или отчаянная ругань…
     Передо  мной одна  из  тех  трущоб,  куда заманиваются  пьяные, которых обирают дочиста и выбрасывают на пустыре.
     Около входов  стоят  женщины, показывают  «живые  картины»  и  зазывают случайно забредших пьяных,  обещая за пятак  предоставить все радости  жизни вплоть до папироски за ту же цену…
     Когда я пересек двор и подошел к входу в подвал,      расположенному  в глубине двора,  то услыхал приглашение на французском языке и далее по-русски:
     --  Зайдите к  нам, у нас весело! От стены отделилась высокая женщина и за рукав потащила меня вниз по лестнице.
     -- У нас и водка и пиво есть.
     Вошли. Перед глазами мельтешился красноватый  свет среди пара и копоти. Хаос звуков. Под черневшими  сводами  огромной комнаты стояли три стола.  На стене  близ   двери  коптила  жестяная  лампочка,  и  черная   струйка  дыма расходилась  воронкой  под  сводом,  сливаясь незаметно  с  черным  от  сажи потолком.  На двух столах стояли такие же лампочки, пустые бутылки, валялись объедки хлеба, огурцов,  селедки.  На крайнем к окну столе шла  ожесточенная игра в  банк. Метал  плотный  русак  богатырского  сложения,  с  окладистой,
степенной бородой, в поддевке. Засученные рукава открывали громадные кулаки, в которых почти исчезала колода  карт. Кругом теснились оборванные, бледные, с пылающими взорами понтеры.
     -- Семитка око…
     -- Имею--пятак. На пе.
     --  Угол  от пятака…-- слышались  возгласы  игроков.  Дальше,  сквозь
отворенную дверь,  виднелась  другая  такая  же  комната. Там  тоже  стоял в глубине стол, но уже с двумя свечками, и за столом тоже шла игра в карты…
     Передо  мной, за столом без лампы,  сидел  небритый бледный  человек  в форменной фуражке, обнявшись с пьяной бабой, которая выводила фальцетом:
     И чай пил-ла, и б-булк-и ела,
     Поз-за-была и с кем си-идела.
     Испитой  юноша,  на вид  лет  семнадцати,  в  лакированных  сапогах,  в венгерке  и  в новом картузе на  затылке,  стуча дном  водочного  стакана по столу, убедительно доказывал что-то маленькому потрепанному человечку:
     -- Слушай, ты…
     -- И что слушай? Что слушай? Работали вместе, и слам пополам…
     -- Оно пополам и есть!.. Ты затырка, я по ширмохе, тебе  лопатошник,  а мне бака… В лопатошнике две красных!..
     -- Бака-то полета ходит, небось анкер…
     -- Провалиться, за четвертную ушла…
     -- Заливаешь!
     -- Пра-слово! Чтоб сдохнуть!
     -- Где же они?
     -- Прожил! Вот коньки лаковые, вот чепчик… Ни финаги в кармане!
     -- Глянь-ка, Оська, какой стрюк заполз!
     Испитой юноша посмотрел на меня, и я услышал, как он прошептал:
     -- Не лягашь ли?
     -- Тебе все лягавые чудятся…
     -- Не-ет. Просто стрюк шатаный…
     --   Да  вот  сейчас  узнаем…--  Он   обратился   к  приведшей   меня
«даме»:--Па-алковни-ца, что, кредитного свово, что ли, привела?
     Полковница повернула в говорившему  свое строгое, густо наштукатуренное лицо, подмигнула большими черными, глубоко запавшими глазами и крикнула:
     -- Барин выпить хочет. Садитесь, садитесь! Je vous prie!2
     --  Садись--гость  будешь,  вина  купишь--хозяин  будешь!   --  крикнул бородач-банкомет, тасовавший карты. Я сел рядом с Оськой.
     -- Что ж, барин, ставь вина, угощай свою полковницу,-- проговорил юноша в венгерке.
     -- Изволь!
     -- Да уж расшибись на рупь-целковый, всех угощай. Вон и барон мучится с похмелья.
     Мужчина  в  форменной фуражке  лихо  подлетел ко  мне  и  скороговоркой выпалил:
     -- Барон Дорфгаузен… Отто Карлович…  Прошу любить и  жаловать,-- он шаркнул ножкой в опорках.
     -- Вы барон?--спросил я.
     -- Ma parole! Даю  слово!  Барон и губернский секретарь…  в Лифляндии родился,  в   Берлине  обучался,  в  Москве  с  кругу   спился  и  вдребезги проигрался…  Одолжите  двугривенный.   Пойду  отыгрываться…   До  первой встречи.
     -- Извольте!
     И через минуту слышался его властный голос:
         -- Куш под картой. Имею… Имею…
     --  Верно,  господин, он настоящий  барон,--зашептал мне Оська.--Теперь свидетельства на бедность да разные фальшивые удостоверения строчит… А как печати на копченом стекле салит!  Ежели  желаете вид на жительство--прямо  к нему.  И  такция недорогая…  Сейчас ежели  плакат, окромя  бланка, полтора
рубля, вечность -- три.
     -- Вечность?
     -- Да, дворянский  паспорт или указ об отставке… С чинами, с орденами пропишет…
     -- Барон… Полковница…-- в раздумье проговорил я.
     -- И  полковница настоящая,  а не  то что какая-нибудь подполковница… Она с самим живет… Заведение на ее имя.
     Тут  полковница   перебила   его   и,  пересыпая   речь   безграмотными французскими фразами, начала  рассказывать, как ее выдали подростком  еще за старика,  гарнизонного полковника,  как она с  соседом-помещиком убежала  за границу, как тот ее  в Париже бросил,  как впоследствии она вернулась домой, да вот тут в Безымянке и очутилась.
     --  Ну  ты,  стерва, будет  языком  трепать, тащи  пива!  --крикнул, не
оглядываясь, банкомет.
     -- Несу, оголтелый, чего орешь, каторга!
     --  Унгдюк!  Не  везет…  А? Каково?  Нет,  вы  послушайте.  Ставлю на
шестерку  куш--дана!  На  пе.  Имею  полкуша  на  пе,  очки вперед…  Взял. Отгибаюсь--бита.  Тем же кушем иду--бита… Ставлю  на смарку--бита! Подряд, подряд!..
     -- Проиграли, значит?
     --  Вдрызг! А ведь только  последнюю бы дали--и я крез! Талию изучил--и вдруг бита!.. Одолжите еще… до первой встречи… Тот же куш…
     Опять даю двугривенный.
     --  Ол-райт!  Это  по-барски… До первой  встречи!.. Полковница налила пива в четыре  стакана, а для  меня  в  хрустальную  кружку  с  мельхиоровой крышкой, на которой красовался орел.
     Барон  оторвался   на  минуту  от  карт  и,  подняв  стакан,  молодецки возгласил:
     -- За здоровье дам! Ур-ра!..
     -- А вы что же не пьете? Кушайге!--обратилась ко пне полковница.
     -- Не пью пива…--коротко ответил я.
     В это время игра кончилась.
     Банкомет, сунув карты и деньги в карман и убавив огонь в лампе, встал.
     -- Шабаш, до завтра! Выкидывайтесь все отсель.
     Игроки, видимо привыкшие  ему повиноваться, мгновенно поднялись и молча ушли. Остался  только  барон,  все еще ерепенившийся.  Банкомет выкинул  ему
двугривенный:
     --  Подавись и  выкидывайся!..  Надоел ты  мне.  Куш  под картой,  очки вперед!.. На грош амуниции, на рубль амбиции! Уходи, не проедайся!
     Банкомет взял за плечи  барона и  вмиг выставил  его  за дверь, которую тотчас же запер на крюк. Даже  выругаться  барон не успел.  Остались: Оська, карманник в венгерке, пьяная баба, полковница и банкомет. Он подсел к нам.
     Из  соседней  комнаты доносились восклицания  картежников.  Там, должно быть, шла игра серьезная.
     Полковница  вновь   наполнила  пивом  стаканы,  а  мне  придвинула  мою нетронутую кружку:
     -- Кушайте же, не обижайте нас.
     -- Да ведь не один же я? Вот и молодой человек не пьет…
     -- Шалунок-то? Ему нельзя,--сказал Оська.
     -- Ему доктор запретил…--успокоила полковница.
     -- А вот вы, барин, чего  не пьете? У  нас так не полагается.  Извольте пить! -- сказал бородач-банкомет и потянулся ко мне чокаться.
     Я отказался.
     --  Считаю  это  за оскорбление.  Вы  брезгуете  нами!  Это  у  нас  не
полагается. Пейте! Ну? Не доводи до греха, пей!
     -- Нет!
     -- А, нет? Оська, лей ему в глотку!
     Банкомет вскочил со стула, схватил меня одной рукой за лоб, а другой за подбородок, чтобы  раскрыть мне  рот. Оська  стоял с кружкой, готовый  влить пиво насильно мне в рот.
     Это  был решительный  момент.  Я успел  выхватить из  кармана кастет  и прямым ударом ткнул в зубы нападавшего. Он с воем грохнулся на пол.
     -- Что еще там? -- раздался позади меня голос, и из двери вышел человек в черном сюртуке, а следом за ним двое остановились  на пороге, заглядывая к нам. Человек в сюртуке повернулся ко мне, и мы оба замерли от удивления.
     --  Это вы?--воскликнул  человек  в  сюртуке  и  одним взмахом отшиб  в сторону вскочившего с пола и бросившегося на меня банкомета, борода которого была в крови. Тот снова упал. Передо  мной, сконфуженный и пораженный, стоял беговой «спортсмен»,  который вез  меня  в  своем  шарабане.  Все  остальные окаменели.
     Он  выхватил из  рук  еще  стоявшего  у  стола Оськи кружку  с  пивом и выплеснул на пол.
     --  Убери! --  приказал  он дрожавшей  от страха  полковнице.--Владимир Алексеевич, как вы сюда попали? Зайдемте ко мне в комнату.
     -- Ну вас к черту! Я домой…
     И, надвинув шапку, я шагнул  к  двери. На полу стонал,  лежа на брюхе и выплевывая зубы, банкомет.
     -- Нет, нет, я вас провожу!..
     Выскочил  за мной, под локоть помогая мне  подняться по избитым  камням лестницы, и бормотал извинения…
     Я  упорно  молчал.  В  голове  мелькало:  «Концы в  воду,  Ларепланд  с „малинкой“, немец, кружка с птицей…»
     «Спортсмен»  продолжал рассыпаться  передо  мной в  извинениях и  между прочим сказал:
     -- Все-таки я вас спас от Самсона. Он ведь мог вас изуродовать.
     -- Ну, спас-то я себя сам, потому что «малинки» не выпил.
     --  Откуда  вы знаете? --  встрепенулся  он и вдруг спохватился  и  уже другим тоном добавил: -- Какой такой «малинки»?
     -- А которую ты выплеснул из кружки. Мало ли что я знаю.
     -- Вы… вы…--Зубы стучали, слово не выходило.
     -- Все знаю, да молчать умею.
     -- Вижу-с. Вот потому-то я хотел, чтобы вы ко мне в  комнату зашли. Там отдельный  выход. Приятели собрались… В картишки поиграть. Ведь я здесь не живу…
     -- Видел… Голиафа, маркера, узнал.
     -- Да… он под рукой сидел… метал Кречинский. Там еще Цапля… Потом Ватошник, потом…
     -- Ватошник? Тимошка? Да ведь он сыщик!
     -- Кому сыщик, а нам дружок… Еще раз, простите великодушно.
     -- Помни: я все знаю, но и виду не подам никогда. Будто ничего не было. Прощай!--крикнул я ему уже из калитки…
     При встречах «спортсмен» старался мне не показываться на глаза,  но раз поймал меня одного на беговой аллее и дрожащим голосом зашептал:
     -- Обещались, Владимир  Алексеевич, а  вот  в  газете-то  что написали? Хорошо,   что  никто  внимания  не  обратил,  прошло  пока…   А  ведь  как ясно--Феньку  все знают  за  полковницу, а  барона по имени-отчеству целиком назвали, только  фамилию  другую  поставили, его ведь вся  полиция знает, он даже прописанный. Главное вот барон…
     -- Ну, успокойся, больше не буду.
     Действительно,  я напечатал рассказ  «В  глухую»,  где подробно  описал виденный мною притон, игру в карты, отравленного «малинкой» гостя,  которого потащили сбросить в подземную  клоаку,  приняв  за мертвого.  Только Колосов переулок  назвал Безымянным. Обстановку  описал и в подробностях, как живых, действующих лиц. Барон Дорфгаузен, Отто Карлович… и это действительно было его настоящее имя.
     А эпиграф к рассказу был такой:
     «…При   очистке   Неглинного  канала  находили  кости,   похожие   на человеческие…»