В поисках чуйки-2
09 декабря 2010 в 15:00
3303
0
(Продолжение. Первую часть читайте здесь)
Теперь нас интересует второй вопрос — как долго сохраняется обусловленное поведение в условиях, когда предъявляемый нами сигнал не сопровождается «подкреплением», и наше долгое раздумье перестает означать нашу готовность отказаться от дальнейшей борьбы.
Одним оппонентам поощрение вообще перестало предъявляться. Отныне наше долгое раздумье означало нашу готовность встретить чужую агрессию. Другим поощрение предъявлялось все реже и реже – мы сбрасывали карты в половине случаев, затем, уменьшая до одной трети и одной четвертой, вообще переставали сбрасывать карты в ответ на чужую агрессию.
Поведение игроков напоминало поведение человека, привыкшего легким движением открывать ящик стола, когда тот вдруг заел и отказался открываться. Вместо того, чтобы искать ключ, человек начинает сильно дергать и трясти ящик. Забавно, что если поиски ключа оказываются неудачными, очень часто люди подходят и делают еще одну попытку открыть этот же ящик с помощью такого же дергания и тряски. И, если ящик в этот момент вдруг откроется, то можно рассчитывать, что человек будет долго его трясти во всех похожих ситуациях.
Красота и коварство покера еще и в том, что в игре такая агрессивная тряска способна принести успех и шанс поймать свой победный аут на всех улицах, во всех раундах торговли. Но вероятность того, что мы сбросим карты в следующих кругах торговли, все-таки была.
Сразу после прекращения предъявления стимула оппоненты продолжали собственную агрессию на следующих кругах торговли. К тому же значительно увеличивался размер агрессии, рос объем ставок. Расчет на вероятность нашего паса слишком долго сохранялся неоправданно большим.
В целом же, частота агрессии оппонента снижалась вслед за снижением частоты поощрения. Но динамика отказа от агрессии зависела от динамики выработки поведения.
Сохранение агрессивности зависело от длительности предъявления подкрепления. Кроме того, интересующее нас поведение дольше сохранялось у тех, кто прерывисто получал подкрепление (наш пас), а затем частота предъявления подкрепления постепенно снижалась.
Быстрый возврат к собственной норме агрессии проходил у тех, кому поощрение в ходе выработки его оперантного поведения предъявлялось с большой прерывистостью и у тех, кому поощрение предъявлялось без перерывов. Также скорость возврата была высока, если прекращение подачи поощрения было одномоментным.
Отказ от представления поощрения и наш отказ сбрасывать карты дал еще один интересный, хотя и не точно описанный эффект. В игре оппонента слишком большую роль начинали играть эмоции.
Теперь наше длительное размышление не приводит к последующим фолдам. С победительными руками две улицы подряд мы отвечаем на агрессию оппонента уравниванием ставок, вслед за ним повышаем на ривере и отыгрываем в раздутых банках утраченное ранее. Даже обладатели больших стеков, теряя в такой игре «свое», возвращаясь на исходные позиции, далее становясь аутсайдерами, проявляют гнев, недовольство, даже ярость и агрессию.
Эмоциональная неуравновешенность оппонента дает нам слишком большое преимущество во всех раздачах, даже в тех, где мы не изображаем задумчивость роденовского мыслителя, и даже без описания в численных характеристиках она достойна упоминания.
Оппонент ломает стол с закрытым ящиком. Опытный дельфин в такой ситуации может обрызгать дрессировщика водой. Мы сознательно построили эксперимент, не нуждающийся в объяснении никаких действий самими участниками. Никакие слова не имеют отношение к доказательству или опровержению нашей гипотезы о возможности управления игрой оппонента путем предъявления ему ничего не значащего сигнала, подкрепления его поведения и последующего лишения его этого подкрепления. Однако мнение игроков нельзя не спросить.
Лучший анекдот про дрессировку звучит так: «Старый дельфин объясняет хитрости жизни в дельфинарии молодому: люди очень легко поддаются дрессировке. Я научил придурка, стоящего на краю бассейна, бросать мне рыбу всякий раз, когда я выпрыгиваю из воды и переворачиваюсь в воздухе».
«А не превратились ли мы в мудрого дельфина, пытаясь сыграть роль дрессировщика?», – вопрос, который не мог нас не интересовать. Большинству наших игроков мы предложили обсудить в целом ход игры или турнира, а также несколько сыгранных раздач. Разумеется, среди них были «хитро» спрятаны и раздачи, игравшиеся в ходе эксперимента. На нашу «характерную» особенность указывали все, с кем была проведена только первая часть игры. Был сделан «вывод» о том, что нашу слабость выдает долгое размышление, сделали все. И именно из расчета нашей «слабости» и строился план дальнейшего розыгрыша.
Однако все, кто в ходе игры перестал получать подкрепление, в конце концов, перестали обращать на него внимание и, рассматривая ранние раздачи, поневоле пользовались позднейшим опытом, не имея в ходе обсуждения объяснения ни для периодически подаваемого нами сигнала, ни, тем более, для собственных поступков.
Именно здесь появилось место «чуйке» для объяснения собственной игры. Именно этот популярный «термин» применялся игроками при обсуждении раздач. Повторюсь – разница между игроками первой и второй групп только в том, что первые получали «сигнал» все время, а вторые перестали его получать в ходе игры.
«Сигнал», который перестал подаваться, не находящий места ни в информации, принимающейся во внимание, ни в логике размышлений, определялся как «чуйка». Однако мы считаем эту «чуйку» результатом нашего подкрепления и последующим прекращением подачи этого подкрепления, а не результатом сработавшей в «черном ящике» интуиции.
Теперь нас интересует второй вопрос — как долго сохраняется обусловленное поведение в условиях, когда предъявляемый нами сигнал не сопровождается «подкреплением», и наше долгое раздумье перестает означать нашу готовность отказаться от дальнейшей борьбы.
Одним оппонентам поощрение вообще перестало предъявляться. Отныне наше долгое раздумье означало нашу готовность встретить чужую агрессию. Другим поощрение предъявлялось все реже и реже – мы сбрасывали карты в половине случаев, затем, уменьшая до одной трети и одной четвертой, вообще переставали сбрасывать карты в ответ на чужую агрессию.
Поведение игроков напоминало поведение человека, привыкшего легким движением открывать ящик стола, когда тот вдруг заел и отказался открываться. Вместо того, чтобы искать ключ, человек начинает сильно дергать и трясти ящик. Забавно, что если поиски ключа оказываются неудачными, очень часто люди подходят и делают еще одну попытку открыть этот же ящик с помощью такого же дергания и тряски. И, если ящик в этот момент вдруг откроется, то можно рассчитывать, что человек будет долго его трясти во всех похожих ситуациях.
Красота и коварство покера еще и в том, что в игре такая агрессивная тряска способна принести успех и шанс поймать свой победный аут на всех улицах, во всех раундах торговли. Но вероятность того, что мы сбросим карты в следующих кругах торговли, все-таки была.
Сразу после прекращения предъявления стимула оппоненты продолжали собственную агрессию на следующих кругах торговли. К тому же значительно увеличивался размер агрессии, рос объем ставок. Расчет на вероятность нашего паса слишком долго сохранялся неоправданно большим.
В целом же, частота агрессии оппонента снижалась вслед за снижением частоты поощрения. Но динамика отказа от агрессии зависела от динамики выработки поведения.
Сохранение агрессивности зависело от длительности предъявления подкрепления. Кроме того, интересующее нас поведение дольше сохранялось у тех, кто прерывисто получал подкрепление (наш пас), а затем частота предъявления подкрепления постепенно снижалась.
Быстрый возврат к собственной норме агрессии проходил у тех, кому поощрение в ходе выработки его оперантного поведения предъявлялось с большой прерывистостью и у тех, кому поощрение предъявлялось без перерывов. Также скорость возврата была высока, если прекращение подачи поощрения было одномоментным.
Отказ от представления поощрения и наш отказ сбрасывать карты дал еще один интересный, хотя и не точно описанный эффект. В игре оппонента слишком большую роль начинали играть эмоции.
Теперь наше длительное размышление не приводит к последующим фолдам. С победительными руками две улицы подряд мы отвечаем на агрессию оппонента уравниванием ставок, вслед за ним повышаем на ривере и отыгрываем в раздутых банках утраченное ранее. Даже обладатели больших стеков, теряя в такой игре «свое», возвращаясь на исходные позиции, далее становясь аутсайдерами, проявляют гнев, недовольство, даже ярость и агрессию.
Эмоциональная неуравновешенность оппонента дает нам слишком большое преимущество во всех раздачах, даже в тех, где мы не изображаем задумчивость роденовского мыслителя, и даже без описания в численных характеристиках она достойна упоминания.
Оппонент ломает стол с закрытым ящиком. Опытный дельфин в такой ситуации может обрызгать дрессировщика водой. Мы сознательно построили эксперимент, не нуждающийся в объяснении никаких действий самими участниками. Никакие слова не имеют отношение к доказательству или опровержению нашей гипотезы о возможности управления игрой оппонента путем предъявления ему ничего не значащего сигнала, подкрепления его поведения и последующего лишения его этого подкрепления. Однако мнение игроков нельзя не спросить.
Лучший анекдот про дрессировку звучит так: «Старый дельфин объясняет хитрости жизни в дельфинарии молодому: люди очень легко поддаются дрессировке. Я научил придурка, стоящего на краю бассейна, бросать мне рыбу всякий раз, когда я выпрыгиваю из воды и переворачиваюсь в воздухе».
«А не превратились ли мы в мудрого дельфина, пытаясь сыграть роль дрессировщика?», – вопрос, который не мог нас не интересовать. Большинству наших игроков мы предложили обсудить в целом ход игры или турнира, а также несколько сыгранных раздач. Разумеется, среди них были «хитро» спрятаны и раздачи, игравшиеся в ходе эксперимента. На нашу «характерную» особенность указывали все, с кем была проведена только первая часть игры. Был сделан «вывод» о том, что нашу слабость выдает долгое размышление, сделали все. И именно из расчета нашей «слабости» и строился план дальнейшего розыгрыша.
Однако все, кто в ходе игры перестал получать подкрепление, в конце концов, перестали обращать на него внимание и, рассматривая ранние раздачи, поневоле пользовались позднейшим опытом, не имея в ходе обсуждения объяснения ни для периодически подаваемого нами сигнала, ни, тем более, для собственных поступков.
Именно здесь появилось место «чуйке» для объяснения собственной игры. Именно этот популярный «термин» применялся игроками при обсуждении раздач. Повторюсь – разница между игроками первой и второй групп только в том, что первые получали «сигнал» все время, а вторые перестали его получать в ходе игры.
«Сигнал», который перестал подаваться, не находящий места ни в информации, принимающейся во внимание, ни в логике размышлений, определялся как «чуйка». Однако мы считаем эту «чуйку» результатом нашего подкрепления и последующим прекращением подачи этого подкрепления, а не результатом сработавшей в «черном ящике» интуиции.