Бойцы вспоминают. Посмотреть в глаза чудовищ

В бухту конца прошлого тысячелетия мой корабль пришёл совершенно разбитым.
Нет, он не потонул. Мог плыть. Хотя бы в принципе. Но выглядел ужасно -  рваные в клочья паруса, кое-где залатанные подручным материалом, разметанный по всей палубе такелаж, и, главное – компас, разбитый вдребезги компас. Короче, корабль требовал капитального ремонта, на который не оставалось средств, а плавание в океане третьего тысячелетия требовало мечты, на которую не оставалось духа. Я безнадёжно осел в измайловских доках и был сосредоточен на поиске средств для продления этой стоянки. И охоте на женщин, что придавало некую иллюзию смысла моему стоянию.

А моя женщина ушла. К директору крупной успешной фирмы, где работала секретарём. Тот был женат и имел детей – но между ними вспыхнуло роковое чувство — они не могли ни дня провести друг без друга – ну, и дальше со всеми истерическими остановками. Так вот я узнал про существование драм. Хороших таких, полновесных. Драма была не в самой измене и не в расставании. Вернее, это была меньшая часть драмы, которая, будь она даже полным её содержанием, всё равно разрушила бы мой и без того нестройный мир весьма основательно.

Большая часть драмы была в другом. Я понял вдруг, что никакая чистота не спасёт тебя от грязи. Ты можешь найти настоящую любовь. Можешь дорожить ей. Можешь трудиться не покладая рук. Сохранять спокойствие духа в сложных ситуациях. Быть надёжным кормчим вашего корабля. Но женщина всё равно уйдёт.  Гораздо раньше того момента, как твой корабль потонет. И даже раньше, чем с него побегут первые крысы. И раньше того, как вы попадётё в шторм. Гораздо раньше.
Всё это пустое. Ничто не гарантирует вам личного счастья. Можете делать это всё — соблюдать нехитрую магию патриарха. А женщина уйдёт в порту. На стоянке. И вы даже не узнаете точно, её это вина или нет. Может, всё дело в разлитом по земле Зле. А женщина – просто его мелкий контрагент.

Для простого стояния в доках и удовлетворения нехитрых страстей всё равно нужны какие-то средства. Так что, пока Владимир Путин в самом конце ХХ века погружался на подлодке в глубины Ледовитого океана и летал за штурвалом новейшего истребителя,  я сводил концы с концами. В принципе сводилось. Но с трудом и под самую завязку.

Тогда моей основной поденщиной была работа экспедитором. В маленькой фирме, которая с боем забирала сладости с московских кондитерских фабрик и развозила их по московским продуктовым магазинам. Тоже с боем. Потому что нас было много. Тех, кто пытался устроить свою жизнь в мире, где устроить её было невозможно. С тех пор не могу лакомиться шоколадным зефиром фабрики «Ударница». Чувствую сильный солёный привкус. Это привкус моего пота.
Работал я три полных дня, и еще половинку. Причём, когда я говорю «полных», то это означает с 7 утра до 12 ночи. Это приносило мне что-то около 200 долларов с небольшим в месяц. Катастрофически мало. Хотя бы потому, что съёмная моя однушка обходилась в 180 долларов.

И я подрабатывал, что давало мне возможность удвоить, а иногда и утроить мои заработки. А был я в ту пору таким же наивным идеалистом, как и прочие юноши всех времён. Поскольку жизнь моя проходила в музыке, то и подрабатывал я музыкой. Давал уроки гитары. Это в самом начале. А со временем преподавал уже всё, что мог  или плохо лежало – музыка, математика, физика, русский язык – букет безумия, полный странных цветов от сумасшедшего садовника.   Скажу честно, я не любил преподавания. Но меня спасало то, что я любил детей. Любого возраста.
А еще я боялся нищеты. Той самой, в которой жил. Той самой, которая жила во мне.

Хорошо помню свою неделю той поры. Я хватался за любые уроки, не реагируя на красные кляксы в календаре. Уроков со временем стало много. И продолжалось это долго. Пока я в первый раз не заснул на занятии. С гитарой в руках. Сердобольные родители моих учеников ходили на цыпочках, так что спал я долго. Но, проснувшись, понял, что так дальше не пойдёт. Нужен хотя бы один полноценный выходной. Выходным этим стала суббота. У мироздания даже чувство юмора ветхозаветное.
Безостановочный марафон. Игра на выживание. С возможностью выжить сегодня, но почти без шансов выжить «в длину». Знаете, это в принципе очень похоже на ту жизнь, которой все мы живём, когда разбивается компас. Крысиные бега длиною в оставшееся время. Некоторые, забываясь, называют этот остаток жизнью.
И потому мы окружаем себя дорогими сердцу иллюзиями. Немудрено. Звери, которые нас терзают, также иллюзорны. Куклы Вуду. С лицами злыми и добрыми. Ничего мистического, просто баланс.

От века прошлого у меня осталось наследство. Музыка. Я радовался музыке. В те сладкие моменты, когда не грузил коробок со сладостями. И не разучивал с детишками хроматических гамм. И не решал с ними дифференциальных уравнений. И не сгорал в чаду порока, который разумно считал оптимальной заменой любви. Честной, по крайней мере. Без СантаБарбар и прочего отложенного блядства.
Я радовался музыке. Вместе с моими друзьями, щемящими музыкантами и неприкаянными долбоёбами конца века двадцатого. Из тех, с кем я играл в московских переходах, доброй половины уже нет. Дальние города и далёкие дороги, тяжелые наркотики да кабацкие поножовщины – узок и действенен арсенал орудий, которым охотится на нас Провидение. И поделом. Чем мы отличаемся от диких зверей? Нет, понятно в принципе, чем отличаемся. Я имел ввиду — в хорошую сторону?

Но было и другое. Был преферанс. Все, кто когда-то начинают с шахмат, рано или поздно оказываются в преферансе. Потому что это нашептано. Потому что просто так на узкий путь интеллектуальных игр не вступают.
Для этого, наверное, надо быть умным. Но этого не достаточно, да это и не главное. Нужны тщеславие и гордыня. Быть как боги. Ева воспользовалась для достижения отравленной цели яблоком. И мы, мужчины, запомнили это. Тёлки нас больше не проведут, пусть теперь вертят себе п….й, сколько вздумается — всё вхолостую. Будьте бдительны, братья. Яблок не жрать, с тёлками не церемониться. Потому что Дьявол послал нам нечто действительно прекрасное и стоящее -  интеллектуальные игры.

Благословенные кухни жилищ наших конца века двадцатого. Висит кумар ваш в сердцах наших, висит кумар ваш в памяти нашей, в памяти народа моего. Дешёвенький кафель ваш и прожжённый линолеум – они были бронёй злосчастной нашей империи. Вы согревали и спасали сердца наши, чтобы проще им было мириться с безумием века горестного. Прокурены вы музыкантами и картёжниками. Достойные они люди или обычные ничтожества, не знаю я. Не мне судить. Но разве кто-то другой мог выжить в прекрасной  нашей империи?