Бойцы вспоминают. Как очутиться в Игре?

Продолжаю публиковать отрывки из книги, которую рассчитываю когда-то издать. Названия нет, а рабочее — «Как мы пришли в игры против казино».  Другие отрывки можно найти здесь …

***************

У каждого из нас со временем возникает круг общения. Берётся он из трёх кругов жизни. Круг первый – круг учения, школа и институт. Круг второй – круг работы, наша работа и профессия. Круг третий – круг интересов. У меня это были музыка и интеллектуальные игры.
Обычно эти круги в жизни человеческой неконфликтны. Примерно один социум, примерно одни и те же физиономии наполняют все круги жизни. А у меня вышло по-другому. Мой последний круг всегда конфликтовал с двумя первыми, а те отвечали ему горячей взаимностью. Тогда я ещё не знал слово «маргиналы», которым сейчас могу легко объяснить такой конфликт кругов. Тогда я просто видел себя на вершине клокочущего Везувия, по противоположным склонам которого пролегали пути людей из моих кругов.

Они конфликтовали друг с другом. Бились яростно. И полем битвы этой оказалась моя душа. Я понимал и тех, и других. И принимал и тех, и других. Со всеми их плюсами и минусами. Они же друг друга не принимали. И взрывали поэтому мой мозг. Сказать по чести, наверное, круг музыкантов и картёжников имел в этой войне перевес. Для этого была всего одна причина, но решающая. Дружки мои асоциальные точно знали, чего хотят. Впрочем, не так: они точно знали, что ничего не хотят. Товарищи мои социальные и адаптированные таким похвастаться не могли. А для юношей такое знание-незнание дорогого стоит.

 Пути юношей периода заката Великой Империи были сумрачны и прекрасны. Империя — она бессердечна и справедлива. Она ценит и умеет уважать свободу и интеллект. При условии, что они не путаются под ногами. Она готова делиться с бездельниками своими благами, при условии, что бездельники эти аполитичны и умны. Отчасти поэтому бездельники-музыканты были в опале, а бездельники-картёжники – в почёте. В особой опале и особом почёте, неофициальном. Поэтому в Империи было так много выдающихся шахматистов и картёжников. И так мало выдающихся музыкантов.
Поэтому же сильных мира сего неоднократно замечали за картишками. Что и незазорно было, и вполне себе демократично. И редко когда замечали их за гитаркой.

 Но в любом случае юноши Империи имели свободу и выбор. Многие из них не выбирали ничего. Большинство. Но были и те, кто делали выбор. Точнее, нам казалось, что мы делали выбор. Как, наверное, казалось и Адаму, когда он рассматривал яблоко. Быть как боги. Знать добро и зло. В наше время это значило – играть в шахматы.
Все наркотики разрушают одинаково. Через какое-то время самым больным из нас дозы познания уже не хватало — шестьдесят четыре тесные клетки, в каждой из которой томилась частичка нашего мятежного духа. И мы присоединяли к шестидесяти четырем клетям тридцать два воздушных листа. В два раза меньше символов, в два раза больше свободы. Мы шли в преферанс. 

И были бы мы все больны своею терпкой страстью, и текла бы наша жизнь незаметно к закату своему, обласканная и убаюканная Империей. Но вы же знаете, что случилось. Империя пала. Поражена она была, как и все империи до неё и после неё, не внешними врагами. А внутренним величием.
Сияющий корабль сел на мель возле огромного необитаемого острова и был разбит прибоем. Мы выжили. Теперь надо выбираться. Куда? Как?

Один умный человек подсказал мне совсем другое сравнение, более точное. Мы попали в эмиграцию. Как складывалась судьба русских эмигрантов начала века прошлого? Они бежали из красной России, потому что дорогая их сердцу жизнь в нашей стране была уже невозможна. Бежали, например, в прекрасную Францию. Чтобы там продолжать свою прекрасную жизнь – рефлексировать о серебряном веке и прекрасных незнакомках. Но скоро выяснялось, что рефлексировать всласть не получится. Потому что кушать всё равно надо. И кров иметь надо.  Надо работать. А работы нет. Да и если была бы, ты все равно ничего не умеешь. Красиво умереть не получится, никакой тебе рефлексии. Но тогда ведь и жить незачем. Действительно, незачем. Где выход? Нет выхода. Эмиграция.

Это была эмиграция в пространстве. А мы в конце века прошлого совершили другую эмиграцию. Эмиграцию во времени. Мы никуда не уехали, мы оставались в милой нашему сердцу стране. Но всё, что мы умели и чему научились годами труда и раздумий – всё это стало иметь для России ту же ценность, что и рефлексия о серебряном веке во Франции периода русской революции. Никакой ценности. Ты ничего не стоишь. Вместе с потрохами и бессмертной душой своей – ничего. Эмиграция.
Так что же делать? Куда выбираться? Как?

Тогда этого не знал никто. И сначала все ломанулись туда, куда вели нас горе-лоцманы. К блуждающим огням ложного мира. Мы усирались на нелепых работах. Стремились к нелепым ценностям. Нам навязывали лозунг «если ты такой умный, то почему ты такой бедный». Лживый лозунг. Точнее, ложный. Но ложь эту не увидеть, когда головы приподнять нет ни сил, ни времени.  А так, как ум и бедность связаны слабо, и так как мы оставались бедны, то через некоторое время решили, что поделом бедные. Потому что глупые. И успокоились. И больше никуда не стремились. Ни к какому долбаному месту в долбаном мире. Не худшее решение, кстати. Мы остались на наших кухнях. Играть в преферанс. Кое-кто из нас так или иначе устраивался во внешнем мире и время от времени приносил к нашим скудным очагам крохи вселенского великолепия. Нам их хватало.

Дни мы проводили в поисках хлеба насущного. Грузчики, сторожа, экспедиторы, менеджеры звеньев низших и отсутствующих– привычный набор послушаний для юношей упавшей Империи. Кто-то пристраивался роскошно – к старым товарищам, которые неожиданно разбогатели и по советским привычкам притянули к себе друзей своих из прошлой нищенской жизни. Кто-то пристраивался скорбно  — на любое возникшее место, среди чужих людей и в постылом ремесле. Но все эти пристраивания наши ничего не решали. Потому что на самом деле дни мы проводили не в поисках хлеба насущного. А в ожидании ночи.

Ночь. Время поэтов и музыкантов, бродяг и таксистов, любовников и самоубийц. Всё это штампы, пустые и набившие оскомину. Потому что ночь – это время всамделишных тварей, не лубочных. Ночь принадлежит тем, кто может оценить её дары. Каков главный дар ночи? Неизвестность. А где сосредоточена неизвестность? Неизвестность настоящая. Не гламурная, та, что в творениях поэтов и скулеже обывателей, а настоящая. Она  – в вероятности. Ночь – это время картёжников. А картёжники – это мы, юноши упавшей Империи, которые из-за падения её не успели показать себя. 
Да и нечего было показывать. Не состоялись мы. Просто осиротели. Мы тонули вместе с Империей. В океане равнодушия внешнего мира и вечного зова истины. А истина, настоящая истина, не приемлет слов и эмоций. Истина молчалива и прекрасна. Она прячется в символах. А символов всего тридцать два. Спросите кого угодно, хоть суфия, хоть преферансиста – они подтвердят. Беззвучно.