Орехов

Это случилось давным-давно. Когда леса еще были нашим кровом, а не беговыми дорожками. Когда прекрасные наши подруги умничали днём на защитах институтских дипломов, страшась вечерней встречи с нами, неотесанными плебеями.  Когда мы, неотесанные плебеи, за неимением лучшего, закусывали водку своими же сердцами. Когда в мартовские иды тревожно мерцали и пахли можжевельником далёкие Плеяды и Волопас. Это случилось в поздние  90е.

В то время главным моим заработком были частные уроки музыки. Так сложилось. Если ты слишком многое думаешь о своем творчестве, если оно при этом хотя бы отчасти стоит этих размышлений, то прежде всякого шанса тебе придется трижды вылезти из кожи в попытке прокормиться  своим ремеслом. В тщетной попытке, должен заметить. У тех, кто обитает в горных высях, все не так, как у нас. Вот и чувство юмора у них такое, своеобразное.

В то воскресное утро я  встал засветло. Пока бездельники всего мира все еще спали — а многие из них только недавно легли – я собирался на свой воскресный урок, таков был крест моих воскресений. Ехать надо было на другой конец бесконечного нашего города. Пока я завтракал, снежное марево бесчинствовало за окном, предвкушая радостный миг, когда оно сожрёт меня заживо в Измайлово, чтобы выплюнуть — то, что от меня останется — в Филях…

В 90е нельзя было давать слабину. Иначе купеческий город брал тебя за горло ипридавливал. Я снимал обшарпанную однушку, и на это уходила половина моего скудного заработка. Это не страшно. Эта сторона жизни более-менее личная. Никому не было дела до моих ободранных обоев, дешёвой водки и замороженных пельменей.

Зато вторая половина заработка! Этим грошам суждено было делать нас в миру. Не знаю, откуда мы брали деньги, только все, что касается музыки, было у нас высшего класса. Гитары наши были мастерской работы. У нас были лучшие струны и лучшие кофры, а специальный лак для ногтей стоил целого состояния. Мы рвали глотки, но доставали эти вещи, и они должны были быть лучшими. Только представьте себе пьянь, сидящую на кухне над стаканом портвейна, в рваном халате, но с лакированными ногтями. Кухня полнится клубами дешевого табака и сивушного перегара, но выше кумара этого несутся чудные звуки инструментов. Что-нибудь из второй скрипичной партиты. 

Так мы защищались от мира. По разбитым темным улицам неслись дорогие автомобили. В темных загаженных переулках светились дорогие рестораны. В ресторанах этих сидели дорого одетые дешевые шлюхи и местечковые нувориши, разжившиеся на торговле мертвечиной. Не сказать, что мы так уж мечтали обладать всем этим. Но мы искренне не понимали происходящего. Убожество сменилось убожеством, одна банда сменилась на другую – вот это и называется торжеством свободы?!

Вместе с непониманием росло в нас презрение. И презрение отделяло нас от окружающего мира. Гитара за пару тысяч долларов – вполне достойный кордон. Через него никакой пацан просочиться не мог. У него этих долларов могли быть полные баулы, но ему никогда бы и в голову не пришло, что пару тысяч из них возможно потратить на музыкальный инструмент.

Тяжело жить, когда Вавилон берёт тебя за горло. Броня нужна, чтобы выжить. Нашей бронёй были дорогие инструменты и презрение к черни…

Вьюга добилась своего. Дождалась меня и покуражилась вволю. Изможденный и спящий на ходу, я выбрался из метро в Филях и еще для моциона потрясся полчаса на автобусе. Вышел на конечной у лесопарка. На горизонте виднелась высотка, куда лежал мой путь. Я закурил, заслоняясь всем телом  от пронзительного ветра – знаете, какой ветер бушует в новостройках? — и двинулся. Строгое пальто, немножко легкомысленный берет и черный лаконичный кофр, явно намекающий на то, что там не мутант с Шиховской фабрики, а что-то настоящее. Чисто благовоспитанный учитель музыки в благополучной Швейцарии. И ничего, если руки чуть-чуть трясутся – у хорошего учителя музыки руки и должны поутру чуть-чуть трястись.

Человека я заметил не сразу. Потому что это был дворник. Обычный такой доходяга. Низенький, сутулый, в висящей мешком телогрейке и рваной ушанке. Со спитым лицом. Человек с просящими глазами дворняги. Просящие глаза смотрели на меня. Он стоял у меня на пути, на узенькой тропинке, им же прорытой в снежном море, так что увернуться от контакта не было никакой возможности. Я весь внутренне подобрался, готовясь отразить вторжение – только таких контактов мне еще не хватало воскресным утром.

Когда расстояние между нами сократилось до минимума, я увидел, как его лицо искажает гримаса. Это была улыбка. Шашки наголо — сейчас я буду прорываться.

- Ой, какая красивая гитара!

- Да, красивая.

- Наверное, дорогой инструмент!

- Да.

У человека с просящими глазами дворняги оставалось все меньше шансов вывести меня из равновесия.

- Наверное, испанка? Классика?

Человек продолжал улыбаться, но, уступая мне дорогу, весь вжался в снег вместе со своей малюсенькой лопатой. Я поравнялся с ним и уже уходил с линии огня, так что теперь голос звучал у меня за спиной. Я счел возможным не отвечать. Одиночество было уже близко. Призывно маячило впереди.

- Шестиструнка?

Своеобычные монологи черни были хаотичными и докучливыми, а здесь залпы шли с запаздыванием, но ложились близко к цели. Пусть это было неожиданно, но никак не могло служить поводом для братания. Я уже набирал крейсерскую скорость и мог хранить комфортное молчание – минное поле пройдено.

Я буквально физически почувствовал, что и человек понял это мое состояние. И из последних сил пытается сказать что-то в его понимании важное, но наверняка такое от меня далекое.

- Орехов!

Что? Что он сказал? Пока я пытался понять, не ослышался ли, последовал контрольный выстрел в сердце.

- Сергей Дмитриевич!…

Не знаю, с чем это сравнить для тебя, дорогой читатель. В покере точно сравнить не с чем, не та глубина дистанции у нашей игры. 

Сергей Орехов. Выдающийся русский виртуоз-семиструнник. Человек-миф. Один из первых концертов давал в теплушке на далеком сибирском перегоне. Состав захватили блатные, вышедшие по амнистии – получился концерт под перьями. А потом пошло-поехало.  Цыгане, кабаки, певицы, «домашники» и все прочие радости народных музыкантов середины прошлого века.

У нас ведь в России только поэты в чести. Их мы любим. Потому что при случае можно вдохновенно пихнуть прекрасным незнакомкам. Или даже самому накропать что-нибудь этакое. А музыканты?! Не сыграешь ведь и не накропаешь – так откуда взяться чести.  К тому же, стихи хотя бы пером можно записать, потом они как-нибудь сами разойдутся. А «Коробейников» для семиструнки как запишешь? А «Танцуй, девушка» с взрывными гитарными диалогами? А «Дремлют плакучие ивы» с таким тремоло, которое не факт, что Пако де Лусия повторит? Как этим всем воспользуешься?  В середине века прошлого?

Вот и у Орехова первая и последняя официальная запись вышла на Мелодии, в 1985. Но такова сила гения. Сохранились его записи. Мы, мальчишки, еще в 80х заслушивались ими. И даже нам, соплякам, было ясно – мы слышим гения.  То есть на хрипящих записях точно звучала гитара. Но настолько же ясным было понимание того, что повторить это невозможно. И дело не в сложности, не в нотах и не в технике. Просто это нельзя повторить — и всё. Гений.

А потом нам, трем юным лоботрясам, судьба подарила личное знакомство с Ореховым. Не просто знакомство. Полгода мы у него занимались гитарой. Это не были музыкальные занятия в чистом смысле. Скорее, это было прикосновение к легенде, к уходящему миру неофициальных  русских виртуозов.

Со всеми этими «наливай!», которыми оканчивались невообразимые многотактовые пассажи, причем сам Орехов уже давно не пил спиртного. Всякий раз, когда после занятия мы рассчитывались, Орехов смущался, тушевался. «Ну, ребят, не ради заработка, мне бы на струны только хватило». Грустное время было. Впрочем, когда оно было радостным на Руси для музыкантов и их учеников?

А потом он заболел. Слёг. И скоро его не стало. Его знали и любили тысячи моих сограждан. Можно сказать, он прошел свой путь незамеченным…

Я замер посреди снегов. Все презрение, все иллюзии, все защитные ширмы упали в одно мгновение. Я обернулся и пошел навстречу. Человек со спитым лицом и  просящими глазами дворняги смотрел на меня. Он светился изнутри. Я должен был поговорить с ним.

- Вы знаете, Сергей Дмитриевич недавно умер.

- Конечно, конечно знаю. Такое несчастье! Такое горе!

Человек продолжал светиться изнутри, но взгляд его наполнился неподдельной скорбью. Настоящей.

- Вы знаете, я учился у него. Перед самым его уходом.

- О, сударь, Вы большой счастливчик! Быть рядом с таким человеком – огромное счастье! Как я Вам завидую!

- А здесь, в чехле, у меня авторская испанка русского мастера. Сергей Дмитриевич играл на ней нередко во время наших занятий и хвалил её.

- О! Если Сергей Дмитриевич хвалил, значит, это выдающийся инструмент! Вам повезло!

Ты можешь не верить мне, дорогой читатель, но теперь его взгляд светился гордостью. Как будто это была его гитара. Как будто это его инструмент хвалил Орехов.

- Знаете, я пойду. Я бы постоял еще, но у меня уроки сейчас начнутся.

Кто этот человек мне? Земляк? Товарищ по десятилетию? Собрат по несчастью? Откуда мне знать. Только знаю, что у нас есть пароль. По этому паролю мы всегда отличим друг друга в толчее городов и тумане столетий, хотя, вероятно, не успеем понять, кем друг другу приходимся.

Я и сейчас, по прошествии еще одного десятилетия, зачастую так же глух и презрителен к людям. Это одно из моих испытаний. Не только моё, конечно. Нам порой кажется, что мы особенные, что мы лучше других, и дьявол с готовностью подбрасывает нам тогда артефакты. Но теперь я, по крайней мере, жду выстрела в спину. Пароля.

- Конечно! Конечно, идите! Спешите на урок! Спасибо! Знаете, сударь, Вас ждёт долгий путь.

Долгий. Очень долгий. Сергей Орехов ушел за полгода до описываемой встречи. В момент этой встречи я был весь погружён в себя и не видел вокруг ничего, кроме музыки. До старта моей покерной карьеры оставалось меньше года.

**********************