Алексей Иванов. Сердце Пармы.
Как по мне, Иванов создал новый топос на мировой карте литературы - Сибирь и конкретно Зауралье. Это как раз то, за что присуждают Нобелевку. Как по мне, чувак достоин.
- Господь наш избрал нашу землю и наш народ, отдав продажный Рим католикам, а спесивый город Константина — туркам. Во всем мире мы теперь главная твердыня праведной веры. И потому Русь должна быть великой державой. Для себя мне уже ничего не надо — и так всего вдосталь. Пришло время великому князю и о своем государстве печься. А нам для величия нужно единство. Хочу я из единой Руси такую глыбу сделать, чтобы по всем нашим землям от Смоленска до Чердыни не было чердынцев, тверяков, московитов, не было чудинов, литвинов, русинов, — а все были русские! Чтобы коли Москве стали враги грозить — у чердынцев бы сердце захолонуло, а коли на Чердынь бы напали — московит сна лишился. Понял, князь?
— Мысль твоя светлая, да руки твои одна в крови, другая в чужом кармане, — сказал Михаил.
— Когда и кровь, и карман моими станут, тогда я руки и приструню, — хищно улыбнулся Иван Васильевич.
Полная версия этой страницы: Литературная ветка
Леонид Юзефович. Журавли и карлики
Был 1993 год, март. Мраморный пол подземного перехода покрывала разъедающая ботинки талая слякоть, вдоль стен плотными шеренгами стояли лотошники. Нищие были вытеснены на фланги, лишь безногая девушка с ангельским лицом и червонно-золотой шпалерой советских значков на груди занимала свое законное место у поворота к дверям метро, откуда до нее докатывались волны теплого воздуха. Она сидела на старинной инвалидной тележке с подшипниками вместо колес, крест-накрест пристегнутая к ней двумя ремнями поверх непромокаемых штанов из черного кожзаменителя. Шубин проходил здесь почти каждый день и знал, что эта нищенка опекает музыкантов, из любви к искусству жертвуя им часть того милосердия, которое причиталось ей самой. Подопечные менялись, когда меценатше приедался их репертуар.
Сейчас рядом с ней мальчик лет десяти играл на скрипке-половинке «Мелодию» Глюка, так странно преображенную акустикой этой каменной трубы, что Шубин не сразу ее узнал. Беспокойная мама, нависая над скрипачом, поправляла на пюпитре ноты. Это, видимо, требовалось не ему, а ей, чтобы не чувствовать себя лишней. Перед ними лежал раскрытый скрипичный футляр, похожий на узкокрылую безголовую бабочку. На синем бархате подкладки врассыпную серебрилась мелочь. Ее было немного, и желто-белая сторублевая монета упала туда беззвучно. Совершенством чеканки она искупала свою убывающую с каждым днем ценность.
Ее бросил молодой мужчина в застиранных джинсах и куртке под замшу. Шубин где-то видел его раньше, но не помнил, где и когда и точно ли его, а не кого-то похожего. Теперь на многих лицах появилась печать времени, скрывшая под собой все то, чем они различались прежде.
Взамен сторублевки мужчина выудил из футляра монетку помельче.
– Позвонить. Не возражаете?
Мама не ответила, мальчик продолжал играть с профессиональной отрешенностью уличного музыканта. Пустым взглядом, манерой держаться он напоминал слепца. Казалось, в нем ожила память о том, что человек, смычком зарабатывающий себе на хлеб, должен быть незрячим, и он бессознательно подчинялся этому древнему закону. Таких законов теперь было много. Они выплыли из тьмы столетий и опять вступили в силу с началом эры реформ.
*****************************
Вот и я в это время играл в этих переходах. В составе нас человек десять было. Из тех, с кем играли, живы сегодня пара-тройка человек.
Был 1993 год, март. Мраморный пол подземного перехода покрывала разъедающая ботинки талая слякоть, вдоль стен плотными шеренгами стояли лотошники. Нищие были вытеснены на фланги, лишь безногая девушка с ангельским лицом и червонно-золотой шпалерой советских значков на груди занимала свое законное место у поворота к дверям метро, откуда до нее докатывались волны теплого воздуха. Она сидела на старинной инвалидной тележке с подшипниками вместо колес, крест-накрест пристегнутая к ней двумя ремнями поверх непромокаемых штанов из черного кожзаменителя. Шубин проходил здесь почти каждый день и знал, что эта нищенка опекает музыкантов, из любви к искусству жертвуя им часть того милосердия, которое причиталось ей самой. Подопечные менялись, когда меценатше приедался их репертуар.
Сейчас рядом с ней мальчик лет десяти играл на скрипке-половинке «Мелодию» Глюка, так странно преображенную акустикой этой каменной трубы, что Шубин не сразу ее узнал. Беспокойная мама, нависая над скрипачом, поправляла на пюпитре ноты. Это, видимо, требовалось не ему, а ей, чтобы не чувствовать себя лишней. Перед ними лежал раскрытый скрипичный футляр, похожий на узкокрылую безголовую бабочку. На синем бархате подкладки врассыпную серебрилась мелочь. Ее было немного, и желто-белая сторублевая монета упала туда беззвучно. Совершенством чеканки она искупала свою убывающую с каждым днем ценность.
Ее бросил молодой мужчина в застиранных джинсах и куртке под замшу. Шубин где-то видел его раньше, но не помнил, где и когда и точно ли его, а не кого-то похожего. Теперь на многих лицах появилась печать времени, скрывшая под собой все то, чем они различались прежде.
Взамен сторублевки мужчина выудил из футляра монетку помельче.
– Позвонить. Не возражаете?
Мама не ответила, мальчик продолжал играть с профессиональной отрешенностью уличного музыканта. Пустым взглядом, манерой держаться он напоминал слепца. Казалось, в нем ожила память о том, что человек, смычком зарабатывающий себе на хлеб, должен быть незрячим, и он бессознательно подчинялся этому древнему закону. Таких законов теперь было много. Они выплыли из тьмы столетий и опять вступили в силу с началом эры реформ.
*****************************
Вот и я в это время играл в этих переходах. В составе нас человек десять было. Из тех, с кем играли, живы сегодня пара-тройка человек.
Цитата(Roman Shaposhnikov @ 15.2.2020, 4:56) 
Алексей Иванов. Сердце Пармы.
Как по мне, Иванов создал новый топос на мировой карте литературы - Сибирь и конкретно Зауралье. Это как раз то, за что присуждают Нобелевку. Как по мне, чувак достоин.
- Господь наш избрал нашу землю и наш народ, отдав продажный Рим католикам, а спесивый город Константина — туркам. Во всем мире мы теперь главная твердыня праведной веры. И потому Русь должна быть великой державой. Для себя мне уже ничего не надо — и так всего вдосталь. Пришло время великому князю и о своем государстве печься. А нам для величия нужно единство. Хочу я из единой Руси такую глыбу сделать, чтобы по всем нашим землям от Смоленска до Чердыни не было чердынцев, тверяков, московитов, не было чудинов, литвинов, русинов, — а все были русские! Чтобы коли Москве стали враги грозить — у чердынцев бы сердце захолонуло, а коли на Чердынь бы напали — московит сна лишился. Понял, князь?
— Мысль твоя светлая, да руки твои одна в крови, другая в чужом кармане, — сказал Михаил.
— Когда и кровь, и карман моими станут, тогда я руки и приструню, — хищно улыбнулся Иван Васильевич.
Как по мне, Иванов создал новый топос на мировой карте литературы - Сибирь и конкретно Зауралье. Это как раз то, за что присуждают Нобелевку. Как по мне, чувак достоин.
- Господь наш избрал нашу землю и наш народ, отдав продажный Рим католикам, а спесивый город Константина — туркам. Во всем мире мы теперь главная твердыня праведной веры. И потому Русь должна быть великой державой. Для себя мне уже ничего не надо — и так всего вдосталь. Пришло время великому князю и о своем государстве печься. А нам для величия нужно единство. Хочу я из единой Руси такую глыбу сделать, чтобы по всем нашим землям от Смоленска до Чердыни не было чердынцев, тверяков, московитов, не было чудинов, литвинов, русинов, — а все были русские! Чтобы коли Москве стали враги грозить — у чердынцев бы сердце захолонуло, а коли на Чердынь бы напали — московит сна лишился. Понял, князь?
— Мысль твоя светлая, да руки твои одна в крови, другая в чужом кармане, — сказал Михаил.
— Когда и кровь, и карман моими станут, тогда я руки и приструню, — хищно улыбнулся Иван Васильевич.
я уже писал как-то что иВАНОВ сильнейший современный писатель из русскоязычных, не читал, но однозначно в закладкию(я здесь просто на старости лет на Бредберрррри залип, а после обязательно парму
Был в нулевых годах даже фестиваль в Перми "Сердце Пармы" с федеральным финансированием и прочим участием бесов. Кончилось скандалом.
сегодня день писателя, если вдруг кто не знал.
я вот не знала, фейсбук подкинул.
а стало быть, чем не повод поглумиться над РУССКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ В ФЕЙСБУКЕ
Пушкин бы писал в фейсбук каждый день, помногу и к радости тысяч подписчиков. Постил бы селфи с вечеринок, поздравлял друзей публично с днем рождения, с удовольствием ввязывался в срачи и сам их бы инициировал. И остался бы жив.
Толстой бы молчал по полгода, а потом разражался простыней на километр, вызывающей шквал перепостов типа "Я просто оставлю это здесь" или "Мгогабукф, но стоит прочитать всем!!!"
Лермонтов бы написал пару постов о том, как все плохо, а потом, прочитав комментарии, удалился с фейсбука насовсем.
Достоевский приглашал бы всех поиграть в "Веселую ферму", а ночью, проигравшись, писал бы колонки на Сноб (чем бы несказанно веселил Пушкина, который жив).
Тургенев бы регулярно публиковал объявления "МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕПОСТ!!! ПОМОГИТЕ! Варвары хотят утопить щенков!!!" и сочинял психологические статьи об отношениях внутри поколений.
Чехов бы писал в неделю по паре строк, которые бы моментально попадали в списки афоризмов - в рубрику "Крылатые фразы великой Коко Шанель". Он бы морщился, но терпел.
Есенин бы писал ночью и пьяным, а утром с удивлением перечитывал.
Маяковский бы попробовал вести Твиттер, но ему бы не хватило места.
Горький бы писал о нелегкой судьбе русского народа с геолокацией "отправлено с о.Капри, Италия"
Аксаков и Хомяков бы патриотично сидели Вконтакте.
И только Пришвин бы спокойно постил котиков и фотки голубого неба и зеленых листиков с комментарием "А у нас весна!"
я вот не знала, фейсбук подкинул.
а стало быть, чем не повод поглумиться над РУССКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ В ФЕЙСБУКЕ
Пушкин бы писал в фейсбук каждый день, помногу и к радости тысяч подписчиков. Постил бы селфи с вечеринок, поздравлял друзей публично с днем рождения, с удовольствием ввязывался в срачи и сам их бы инициировал. И остался бы жив.
Толстой бы молчал по полгода, а потом разражался простыней на километр, вызывающей шквал перепостов типа "Я просто оставлю это здесь" или "Мгогабукф, но стоит прочитать всем!!!"
Лермонтов бы написал пару постов о том, как все плохо, а потом, прочитав комментарии, удалился с фейсбука насовсем.
Достоевский приглашал бы всех поиграть в "Веселую ферму", а ночью, проигравшись, писал бы колонки на Сноб (чем бы несказанно веселил Пушкина, который жив).
Тургенев бы регулярно публиковал объявления "МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕПОСТ!!! ПОМОГИТЕ! Варвары хотят утопить щенков!!!" и сочинял психологические статьи об отношениях внутри поколений.
Чехов бы писал в неделю по паре строк, которые бы моментально попадали в списки афоризмов - в рубрику "Крылатые фразы великой Коко Шанель". Он бы морщился, но терпел.
Есенин бы писал ночью и пьяным, а утром с удивлением перечитывал.
Маяковский бы попробовал вести Твиттер, но ему бы не хватило места.
Горький бы писал о нелегкой судьбе русского народа с геолокацией "отправлено с о.Капри, Италия"
Аксаков и Хомяков бы патриотично сидели Вконтакте.
И только Пришвин бы спокойно постил котиков и фотки голубого неба и зеленых листиков с комментарием "А у нас весна!"
А как же Гоголь? Мой любимый?
Это нечестно!!! Ищу возможности поставить плюсики, а их нет в комментах 
Цитата(Roman Shaposhnikov @ 6.3.2020, 12:28)
А как же Гоголь? Мой любимый?
а Гоголь соцсети презирает и игнорирует
Ну неправда. По 19 веку скорее Гоголь был самым лютым постером
а, знаю! Гоголь пилил бы видосики с пранками.
Кстати об А.Иванове,,, есть такая единая лига ВТБ. это типа чемпионат России по баскету, открытый , с приглашением, так вот. команда из Перми носит название "ПАРМА" 
Цитата(kuka62 @ 12.3.2020, 19:18)
Кстати об А.Иванове,,, есть такая единая лига ВТБ. это типа чемпионат России по баскету, открытый , с приглашением, так вот. команда из Перми носит название "ПАРМА"
Ну, это одно из названий области Пермь Великая
Ну лет десять назад я бы затупил, этож типа Парма, причем здесь Италия и Пермский край....
Свободный образ мыслей так же „естественно укоренился“ в одних, как самодовольство и рабство — в других.
Натан Эйдельман. Твой XIX век
Натан Эйдельман. Твой XIX век
и снова про Наше Все. зная, как мы тут все его любим, таки не удержалсь.
давайте только без пальцев у виска, сначала ознакомьтесь.
(а почему и нет, собсна?)
заголовки криповые конечно, но лично я в последнее время отучилась удивляться чему бы то ни было, с каждым таким вот разом убеждаясь в том, что все действительно не то, чем кажется.
короче, смех смехом, а история получается вполне себе складная, не говоря уже о том, что думать, что гибель Пушкина была инсценирована по ряду веских причин, и гений просто релоаклизовался гораздо приятнее, согласитесь.
вообще надо заметить, что инсценировки смертей и уж тем более всякая негласная деятельность гораздо более распространенное явление, чем принято думать (вот это сюрприз, да?).
давайте только без пальцев у виска, сначала ознакомьтесь.
(а почему и нет, собсна?)
заголовки криповые конечно, но лично я в последнее время отучилась удивляться чему бы то ни было, с каждым таким вот разом убеждаясь в том, что все действительно не то, чем кажется.
короче, смех смехом, а история получается вполне себе складная, не говоря уже о том, что думать, что гибель Пушкина была инсценирована по ряду веских причин, и гений просто релоаклизовался гораздо приятнее, согласитесь.
вообще надо заметить, что инсценировки смертей и уж тем более всякая негласная деятельность гораздо более распространенное явление, чем принято думать (вот это сюрприз, да?).
Переписка Леонтия Дубельта, главы тайной полиции при Николае I: начальника штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением со своей супругой. На дворе 1852.
Супруга: „Какая примерная преданность у Филимона; Сонечка мне пишет, что она его уговаривала пробыть еще хоть один день в Петербурге, посмотреть в нем, чего еще не видел. „Благодарствуйте, Софья Петровна, — отвечал он, — буду глядеть на Питер, меня за это никто не похвалит, а потороплюсь к нашей матушке да послужу ей, так это лучше будет“. — Пусть же наши западные противники, просвещенные, свободные народы представят такой поступок, каких можно найти тысячи в нашем грубом русском народе, которого они называют невольниками, serfs, esclaves!
Дубельт: „Народ требует к себе столь мало уважения, что справедливость требует оное оказывать… Отчего блажат французы и прочие западные народы? Отчего блажат и кто блажит? Не чернь ли, которая вся состоит из работников? А почему они блажат? Не оттого ли, что им есть хочется и есть нечего? Оттого что у них земли нет, — вот и вся история. Отними у нас крестьян и дай им свободу, и у нас через несколько лет то же будет… Мужичку же и блажь в голову нейдет, потому что блажить некогда… В России кто несчастлив? Только тунеядец и тот, кто своеволен… Наш народ оттого умен, что тих, а тих оттого, что не свободен“.
Супруга: „Какая примерная преданность у Филимона; Сонечка мне пишет, что она его уговаривала пробыть еще хоть один день в Петербурге, посмотреть в нем, чего еще не видел. „Благодарствуйте, Софья Петровна, — отвечал он, — буду глядеть на Питер, меня за это никто не похвалит, а потороплюсь к нашей матушке да послужу ей, так это лучше будет“. — Пусть же наши западные противники, просвещенные, свободные народы представят такой поступок, каких можно найти тысячи в нашем грубом русском народе, которого они называют невольниками, serfs, esclaves!
Дубельт: „Народ требует к себе столь мало уважения, что справедливость требует оное оказывать… Отчего блажат французы и прочие западные народы? Отчего блажат и кто блажит? Не чернь ли, которая вся состоит из работников? А почему они блажат? Не оттого ли, что им есть хочется и есть нечего? Оттого что у них земли нет, — вот и вся история. Отними у нас крестьян и дай им свободу, и у нас через несколько лет то же будет… Мужичку же и блажь в голову нейдет, потому что блажить некогда… В России кто несчастлив? Только тунеядец и тот, кто своеволен… Наш народ оттого умен, что тих, а тих оттого, что не свободен“.
Дмитрий Быков. Сопоставительное
Мир стал мучительно нагляден. Господь решил в конце концов сравнить публично ихних гадин и наших праведных бойцов.
Довольно этих революций, и конституций, и борьбы, и заговорщицких поллюций на тему будущей судьбы, — все эти штуки подростковы, и всем борцам цена пятак. Зачем нам склоки и расколы? Пассионарны мы и так, мы так друг друга ненавидим, как вам не снилось искони, — но мы на улицу не выйдем. Мы потому что не они.
Мы не уступим даже в малом, мы всех соседей загрызём — но в тишине, под одеялом, как учит местный чернозём.
Хотите вы, как в Миннесоте? — спрошу с ухмылкой деловой.
Ну что ж поделать. Отсосёте. Вам это делать не впервой.
Мир стал мучительно нагляден. Господь решил в конце концов сравнить публично ихних гадин и наших праведных бойцов.
Убили в Штатах Джорджа Флойда почти пятидесяти лет. Он был обидчивый и злой, да, и он за пачку сигарет платил фальшивою купюрой, засунув пачку в свой карман. Да, был он сложною натурой и был при этом наркоман, не соблюдал законных правил, три раза преступал черту, причём беременную грабил, приставив дуло к животу, — но убивать его за это, да вчетвером на одного, когда при нём ни пистолета, ни автомата, ничего?!
Немудрено, что сразу в Штатах возникла бунтов череда, отряды черных и пейсатых громят и грабят города, — плати, Америка, за всё ты! Протестный ширится размах, и губернатор Миннесоты публично кается в слезах. Всегда мы знали, что пиндосы — ходячий, воплощённый грех, а у кого ещё вопросы — вопросов больше нет у тех.
Мы видим сброшенную маску на карантинном рубеже. Кто аплодировали Маску — не аплодируют уже. Уже Захарова Мария сказала, грозно посмотрев, что наши граждане былые обратно просятся в РФ (но мы ещё посмотрим, правда, хочу я тихо намекнуть; мы пустим тех, кто был за Трампа, а кто за Хиллари — отнюдь).
Случился полный мозговынос, кренится дьявольский престол; страшней, чем был коронавирус, их исторический раскол, и как-то мы на этом фоне лишь подчеркнули их облом, на обнулённом нашем троне усевшись истинным орлом.
А что у нас, в отчизне танков и покровителей орбит? Убит Владимир Таушанков, при штурме гвардией убит. Сбежал, побоище устроив, затеяв форменный разгул (он утащил рулон обоев и локтем девушку пихнул).
Его квартиру штурмом взяли: неадекватный, злобный чел! Бойцы Росгвардии не знали, вооружён ли он и чем. Им померещилось сперва там (и мы, конечно, их поймём), что он с ножами, с автоматом, баллон перцовый был при нём… Увидев удостоверенье, он запер дверь, и все дела. (Другой бы предложил варенья: ку-ку, Росгвардия пришла! Любой, Росгвардию завидев, пред ней распахивает дверь, а он увидел в этом вызов и разозлился. Ну не зверь?)
Убит в последний день весенний, но в честном, так сказать, бою, причём не ранили соседей, причём не тронули семью, согласно кодексу героев, не посрамив родной берет… Заметим, что рулон обоев — отнюдь не пачка сигарет!
Предмет не лёгкий и не малый, и без особого труда им можно и убить, пожалуй. Как тем стаканчиком тогда.
И он при путинском режиме (проблемы Штатов нам чужды) убит не расово чужими, не в силу расовой вражды, — застрелен нашими, своими, вступивши с ними в честный бой, убит законности во имя, о чём бы мог мечтать любой.
И вы, долдоня о прогрессе и об отравленной среде, судов хотите и репрессий? А гуманизм, простите, где? Ведь вы же, кажется, решили, и согласиться я готов, что вам при путинском режиме хватило следствий и судов? Так вот: отстаньте от героев. Не придирайтесь к их правам. Иначе, бдительность утроив, они отправятся и к вам.
И вот заметьте, скажут Громов, и Кириенко, и Песков, — что никаких тебе погромов и никаких тебе свистков, и все спокойно проглотили. И так в крови уже до пят! Сидят себе на карантине и кротко в масочку сопят.
Немудрено, что сразу в Штатах возникла бунтов череда, отряды черных и пейсатых громят и грабят города, — плати, Америка, за всё ты! Протестный ширится размах, и губернатор Миннесоты публично кается в слезах. Всегда мы знали, что пиндосы — ходячий, воплощённый грех, а у кого ещё вопросы — вопросов больше нет у тех.
Мы видим сброшенную маску на карантинном рубеже. Кто аплодировали Маску — не аплодируют уже. Уже Захарова Мария сказала, грозно посмотрев, что наши граждане былые обратно просятся в РФ (но мы ещё посмотрим, правда, хочу я тихо намекнуть; мы пустим тех, кто был за Трампа, а кто за Хиллари — отнюдь).
Случился полный мозговынос, кренится дьявольский престол; страшней, чем был коронавирус, их исторический раскол, и как-то мы на этом фоне лишь подчеркнули их облом, на обнулённом нашем троне усевшись истинным орлом.
А что у нас, в отчизне танков и покровителей орбит? Убит Владимир Таушанков, при штурме гвардией убит. Сбежал, побоище устроив, затеяв форменный разгул (он утащил рулон обоев и локтем девушку пихнул).
Его квартиру штурмом взяли: неадекватный, злобный чел! Бойцы Росгвардии не знали, вооружён ли он и чем. Им померещилось сперва там (и мы, конечно, их поймём), что он с ножами, с автоматом, баллон перцовый был при нём… Увидев удостоверенье, он запер дверь, и все дела. (Другой бы предложил варенья: ку-ку, Росгвардия пришла! Любой, Росгвардию завидев, пред ней распахивает дверь, а он увидел в этом вызов и разозлился. Ну не зверь?)
Убит в последний день весенний, но в честном, так сказать, бою, причём не ранили соседей, причём не тронули семью, согласно кодексу героев, не посрамив родной берет… Заметим, что рулон обоев — отнюдь не пачка сигарет!
Предмет не лёгкий и не малый, и без особого труда им можно и убить, пожалуй. Как тем стаканчиком тогда.
И он при путинском режиме (проблемы Штатов нам чужды) убит не расово чужими, не в силу расовой вражды, — застрелен нашими, своими, вступивши с ними в честный бой, убит законности во имя, о чём бы мог мечтать любой.
И вы, долдоня о прогрессе и об отравленной среде, судов хотите и репрессий? А гуманизм, простите, где? Ведь вы же, кажется, решили, и согласиться я готов, что вам при путинском режиме хватило следствий и судов? Так вот: отстаньте от героев. Не придирайтесь к их правам. Иначе, бдительность утроив, они отправятся и к вам.
И вот заметьте, скажут Громов, и Кириенко, и Песков, — что никаких тебе погромов и никаких тебе свистков, и все спокойно проглотили. И так в крови уже до пят! Сидят себе на карантине и кротко в масочку сопят.
Довольно этих революций, и конституций, и борьбы, и заговорщицких поллюций на тему будущей судьбы, — все эти штуки подростковы, и всем борцам цена пятак. Зачем нам склоки и расколы? Пассионарны мы и так, мы так друг друга ненавидим, как вам не снилось искони, — но мы на улицу не выйдем. Мы потому что не они.
Мы не уступим даже в малом, мы всех соседей загрызём — но в тишине, под одеялом, как учит местный чернозём.
Хотите вы, как в Миннесоте? — спрошу с ухмылкой деловой.
Ну что ж поделать. Отсосёте. Вам это делать не впервой.
Ваше величество, если Вы встретите на улице человека с умным и открытым лицом, знайте, — это Ваш враг
Натан Эйдельман: Твой девятнадцатый век
Натан Эйдельман: Твой девятнадцатый век
Естествоиспытателя, философа, сочинителя, как и любого творца, ... нужно судить по тем законам, которые в процессе творения он создает для себя сам. Посягательство на репутацию творца есть преступление против наитруднейшего и бесценного – процесса созидания нового.
Елена Съянова "Маленькие трагедии большой истории"
Необычный писатель. У нее очень необычные аудиоподкасты
А ведь в течение четырех предшествующих «Третьему рейху» столетий образовательная система Германии считалась лучшей в мире. В Германию всегда ехали учиться. Как нацистам удалось развалить эту систему всего за два года?!
«Инновации — вот ваш инструмент, — поучал все тот же вредоносный Лей министра образования Руста. — Под маркой экспериментов и заимствований иностранного опыта смело наносите удары ломом».
«С университетами проще, — продолжает он же. — Дать трибуну Хайдеггеру, вычистить остатки самоуправления, менять преподавательский состав, поменьше часов в аудиториях, побольше на воздухе… В университетах хороший дух. Когда я сам учился, еще до Первой мировой, у нас и тогда уже хорошо пахло патриотизмом».
(Для сравнения: автор этих строк для обучения собственных детей, живших в Париже, пригласил трех итонских профессоров.)
Елена Съянова. Гитлер_директория
«Инновации — вот ваш инструмент, — поучал все тот же вредоносный Лей министра образования Руста. — Под маркой экспериментов и заимствований иностранного опыта смело наносите удары ломом».
«С университетами проще, — продолжает он же. — Дать трибуну Хайдеггеру, вычистить остатки самоуправления, менять преподавательский состав, поменьше часов в аудиториях, побольше на воздухе… В университетах хороший дух. Когда я сам учился, еще до Первой мировой, у нас и тогда уже хорошо пахло патриотизмом».
(Для сравнения: автор этих строк для обучения собственных детей, живших в Париже, пригласил трех итонских профессоров.)
Елена Съянова. Гитлер_директория
На Нюрнбергском процессе Штрейхер постоянно издевательски напоминал американским судьям о тех же проявлениях расизма в их прославленной своей демократией стране по отношению к неграм, не говоря уже об индейцах. Он напоминал также, как «славно поработал, открывая миру глаза на опасности, идущие от всех неполноценных». Судьи в этих случаях чаще всего брезгливо отмалчивались. «Вы меня еще вспомните, когда ваша Америка станет черной», — каркнул он на одном из последних заседаний.
Елена Съянова "Гитлер. Директория"
Елена Съянова "Гитлер. Директория"
Когда живешь против закона, – повторил Сесар Бэтмен Гуэмес, – нет другого выхода, кроме как работать честно.
Артуро Перес-Реверте. Королева Юга
Прямо про нас
Артуро Перес-Реверте. Королева Юга
Прямо про нас
Треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона. Армия полицейских – явных и тайных – все увеличивается. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены, сверх сотен тысяч уголовных, политическими... Цензура дошла до нелепостей запрещений, до которых она не доходила в худшее время 40-х годов. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь, и становятся все жесточе и жесточе и чаще. Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития, и везде готовятся и неизбежно будут новые и еще более жестокие...
И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники ваши уверяют вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и ваше спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное Богом всегдашнее движение вперед человечества. Понятно, что люди, которым выгоден такой порядок вещей и которые в глубине души своей говорят: “apr`es nous le deluge”*, могут и должны уверять вас в этом; но удивительно, как вы, свободный, ни в чем не нуждающийся человек... можете верить им и, следуя их ужасным советам, делать или допускать делать столько зла ради такого неисполнимого намерения, как остановка вечного движения человечества от зла к добру, от мрака к свету...
Вас, вероятно, приводит в заблуждение о любви народа к самодержавию и его представителю – царю – то, что везде при встречах вас в Москве и других городах толпы народа с криками “ура” бегут за вами. Не верьте тому, чтобы это было выражением преданности вам, – это толпа любопытных, которая побежит точно так же за всяким непривычным зрелищем. Часто же эти люди, которых вы принимаете за выразителей народной любви к вам, суть не что иное, как полицией собранная и подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный вам народ, как это, например, было с вашим дедом в Харькове, когда собор был полон народа, но весь народ состоял из переодетых городовых... Престиж царской власти <…> за последние 30 лет, не переставая, падал и упал в последнее время так, что во всех сословиях никто уже не стесняется смело осуждать не только распоряжения правительства, но самого царя и даже бранить его и смеяться над ним.
Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с нею православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел...
Лев Толстой. ПИСЬМО НИКОЛАЮ II. 1902
И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники ваши уверяют вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и ваше спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное Богом всегдашнее движение вперед человечества. Понятно, что люди, которым выгоден такой порядок вещей и которые в глубине души своей говорят: “apr`es nous le deluge”*, могут и должны уверять вас в этом; но удивительно, как вы, свободный, ни в чем не нуждающийся человек... можете верить им и, следуя их ужасным советам, делать или допускать делать столько зла ради такого неисполнимого намерения, как остановка вечного движения человечества от зла к добру, от мрака к свету...
Вас, вероятно, приводит в заблуждение о любви народа к самодержавию и его представителю – царю – то, что везде при встречах вас в Москве и других городах толпы народа с криками “ура” бегут за вами. Не верьте тому, чтобы это было выражением преданности вам, – это толпа любопытных, которая побежит точно так же за всяким непривычным зрелищем. Часто же эти люди, которых вы принимаете за выразителей народной любви к вам, суть не что иное, как полицией собранная и подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный вам народ, как это, например, было с вашим дедом в Харькове, когда собор был полон народа, но весь народ состоял из переодетых городовых... Престиж царской власти <…> за последние 30 лет, не переставая, падал и упал в последнее время так, что во всех сословиях никто уже не стесняется смело осуждать не только распоряжения правительства, но самого царя и даже бранить его и смеяться над ним.
Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с нею православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел...
Лев Толстой. ПИСЬМО НИКОЛАЮ II. 1902
В период «золотой лихорадки» среди старожилов Аляски бытовала такая побасёнка: «Гражданином штата может считаться тот человек, который помочился в Юкон, познал любовь индианки и убил медведя гризли». Однако, добавляли мудрые старожилы, нельзя вносить путаницу в два последних пункта и будущий гражданин не должен стремиться убить индейскую женщину и познать любовь медведицы.
Михаил Кречмар. Мохнатый бог
Михаил Кречмар. Мохнатый бог
В период «золотой лихорадки» среди старожилов Аляски бытовала такая побасёнка: «Гражданином штата может считаться тот человек, который помочился в Юкон, познал любовь индианки и убил медведя гризли». Однако, добавляли мудрые старожилы, нельзя вносить путаницу в два последних пункта и будущий гражданин не должен стремиться убить индейскую женщину и познать любовь медведицы.
Михаил Кречмар. Мохнатый бог
Михаил Кречмар. Мохнатый бог
Адександр Галич. Петербургский романс
…Быть бы мне поспокойней,
Не казаться, а быть!
…Здесь мосты, словно кони —
По ночам на дыбы!
Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!
Здесь, над винною стойкой,
Над пожаром зари
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Что пойди — повтори!
Все земные печали —
Были в этом краю…
Вот и платим молчаньем
За причастность свою!
Мальчишки были безусы —
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!
Лечиться бы им, лечиться,
На кислые ездить воды —
Они ж по ночам: «Отчизна!
Тираны! Заря свободы!»
Полковник я, а не прапор,
Я в битвах сражался стойко,
И весь их щенячий табор
Мне мнился игрой, и только.
И я восклицал: «Тираны!»
И я прославлял свободу,
Под пламенные тирады
Мы пили вино, как воду.
И в то роковое утро,
(Отнюдь не угрозой чести!)
Казалось, куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
Зачем же потом случилось,
Что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность
Пред солнечной ихней славой?!
…Болят к непогоде раны,
Уныло проходят годы…
Но я же кричал: «Тираны!»
И славил зарю свободы!
Повторяется шепот,
Повторяем следы.
Никого еще опыт
Не спасал от беды!
О, доколе, доколе,
И не здесь, а везде
Будут Клодтовы кони —
Подчиняться узде?!
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Где стоят по квадрату
В ожиданьи полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки?!
…Быть бы мне поспокойней,
Не казаться, а быть!
…Здесь мосты, словно кони —
По ночам на дыбы!
Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!
Здесь, над винною стойкой,
Над пожаром зари
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Наколдовано столько,
Набормотано столько,
Что пойди — повтори!
Все земные печали —
Были в этом краю…
Вот и платим молчаньем
За причастность свою!
Мальчишки были безусы —
Прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны,
К чему им мои советы?!
Лечиться бы им, лечиться,
На кислые ездить воды —
Они ж по ночам: «Отчизна!
Тираны! Заря свободы!»
Полковник я, а не прапор,
Я в битвах сражался стойко,
И весь их щенячий табор
Мне мнился игрой, и только.
И я восклицал: «Тираны!»
И я прославлял свободу,
Под пламенные тирады
Мы пили вино, как воду.
И в то роковое утро,
(Отнюдь не угрозой чести!)
Казалось, куда как мудро
Себя объявить в отъезде.
Зачем же потом случилось,
Что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность
Пред солнечной ихней славой?!
…Болят к непогоде раны,
Уныло проходят годы…
Но я же кричал: «Тираны!»
И славил зарю свободы!
Повторяется шепот,
Повторяем следы.
Никого еще опыт
Не спасал от беды!
О, доколе, доколе,
И не здесь, а везде
Будут Клодтовы кони —
Подчиняться узде?!
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
Где стоят по квадрату
В ожиданьи полки —
От Синода к Сенату,
Как четыре строки?!
Цитата(Roman Shaposhnikov @ 28.12.2020, 1:13)
В период «золотой лихорадки» среди старожилов Аляски бытовала такая побасёнка: «Гражданином штата может считаться тот человек, который помочился в Юкон, познал любовь индианки и убил медведя гризли». Однако, добавляли мудрые старожилы, нельзя вносить путаницу в два последних пункта и будущий гражданин не должен стремиться убить индейскую женщину и познать любовь медведицы.
Михаил Кречмар. Мохнатый бог
Михаил Кречмар. Мохнатый бог
Земляк. Начал читать... Сразу автор вспоминает трагедию 1984 года, в 2019 в самом Магадане ппсники застрелили медведя прям на улице города.
Цитата(kuka62 @ 24.1.2021, 18:14)
Земляк. Начал читать... Сразу автор вспоминает трагедию 1984 года, в 2019 в самом Магадане ппсники застрелили медведя прям на улице города.
У твоего земляка вроде считается самой крутой "Хроники разрушенного берега". Вот ссылка на скачивание
Если кому надо, могу присоединить к моей группе для скачивания книг в телеге.
четыре часа не отрываясь читал "Хроники разрушенного берега", воспоминания накатили...Спасибо за наводку.
Цитата(kuka62 @ 26.1.2021, 1:06)
четыре часа не отрываясь читал "Хроники разрушенного берега", воспоминания накатили...Спасибо за наводку.
Ок. Обращайся!
10 февраля 1913 года родился Ян Сатуновский. Поэт, один из основателей малоизвестной Лианозовской школы.
Тот район Москвы -Лианозово, Лихоборы - почемуто в 70х был вообще гнездом поэзии. Многие знают другого поэта, который оттуда раскрутился, Марка Фрейдкина.
Ян Сатуновский. Я Мойша з Бердичева
Я Мойша з Бердычева.
Я Мойзбер.
А, может быть, Райзман.
Гинцбург, быть может.
Я плюнул в лицо
оккупантским гадинам.
Меня закопали в глину заживо.
Я Вайнберг.
Я Вайнберг из Пятихатки.
Я Вайнберг.
За что меня расстреляли?
Я жид пархатый дерьмом напхатый.
Мне памятник стоит в Амстердаме.
1963
Тот район Москвы -Лианозово, Лихоборы - почемуто в 70х был вообще гнездом поэзии. Многие знают другого поэта, который оттуда раскрутился, Марка Фрейдкина.
Ян Сатуновский. Я Мойша з Бердичева
Я Мойша з Бердычева.
Я Мойзбер.
А, может быть, Райзман.
Гинцбург, быть может.
Я плюнул в лицо
оккупантским гадинам.
Меня закопали в глину заживо.
Я Вайнберг.
Я Вайнберг из Пятихатки.
Я Вайнберг.
За что меня расстреляли?
Я жид пархатый дерьмом напхатый.
Мне памятник стоит в Амстердаме.
1963
Склонный к театральности и драматизму, фюрер называл свою ставку «Волчьим логовом», но в оперативных документах она значилась как «объект „Озеро”
Алексей Иванов. Тени тевтонов
Алексей Иванов. Тени тевтонов
Возможно, самым важным, чему научились русские у монголов, была политическая философия, сводившая функции государства к взиманию дани (или налогов), поддержанию порядка и охране безопасности и начисто лишенная сознания ответственности за общественное благосостояние...
По отношению к иноземным послам, особенно западным, московский двор любил выказывать нарочитую грубость, как бы стараясь показать, что в его глазах они представляют правителей низшего сорта. По московским понятиям, настоящий суверен должен был отвечать трем условиям: происходить из древнего рода, занимать трон по праву наследования и не зависеть ни от какой другой власти, внешней или внутренней.
Ричард Пайпс. Россия при старом режиме
По отношению к иноземным послам, особенно западным, московский двор любил выказывать нарочитую грубость, как бы стараясь показать, что в его глазах они представляют правителей низшего сорта. По московским понятиям, настоящий суверен должен был отвечать трем условиям: происходить из древнего рода, занимать трон по праву наследования и не зависеть ни от какой другой власти, внешней или внутренней.
Ричард Пайпс. Россия при старом режиме
В отношении к ужасам того времени автор оставался постоянно ниже истории. Из уважения к искусству и к нравственному чувству читателя он набросил на них тень и показал их, по возможности, в отдалении. Тем не менее он сознается, что при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук и он бросал перо в негодовании, не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования.
Алексей Толстой. Князь Серебряный
Алексей Толстой. Князь Серебряный
Когда какая-то территория аннексировалась Москвой, была она или нет частью Киевского государства и к какой бы нации или религии ни принадлежало ее коренное население, она немедленно присоединялась к «вотчине» правящего дома, и все последующие монархи относились к ней как к некоему священному неделимому фонду, отдавать который не полагалось ни при каких обстоятельствах. Цепкость, с которой российские правители вне зависимости от их текущей идеологии держались за каждый квадратный сантиметр земли, когда-либо принадлежавшей одному из них, коренится в вотчинной психологии. Это территориальное выражение того же принципа, исходя из которого российские правители ни под каким видом добровольно не уступали своим подданным ни йоты политической власти. [Занятные примеры этой психологии можно обнаружить в советских учебниках истории, рассматривающих все происшедшие за последнюю тысячу лет поглощения русским государством чужой территории как «присоединения».
Ричард Пайпс. Россия при старом режиме
Ричард Пайпс. Россия при старом режиме
Нет ли у данного автора трудов по поводу принадлежности Калифорнии и Техаса?Или это запретная тема в Гарварде?
Цитата(kuka62 @ 16.4.2021, 23:19)
Нет ли у данного автора трудов по поводу принадлежности Калифорнии и Техаса?Или это запретная тема в Гарварде?
Не в теме. Если интересно, погуггли. Но тебе ведь не интересно
Да , не интересно. Во-первых, я согласен с Невзоровым, он в каком-то из эфиров сказал, что история это наука предположений, после такого как умирает последний свидетель событий. Во вторых, мне не нравится , что кусают только Россию, тогда как все сильные державы откусывали куски территорий соседей, при любой возможности, но про них никто не вспоминает.
Цитата(kuka62 @ 21.4.2021, 17:55)
Да , не интересно. Во-первых, я согласен с Невзоровым, он в каком-то из эфиров сказал, что история это наука предположений, после такого как умирает последний свидетель событий. Во вторых, мне не нравится , что кусают только Россию, тогда как все сильные державы откусывали куски территорий соседей, при любой возможности, но про них никто не вспоминает.
Тогда зачем спрашиваешь?!
Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.
Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.
Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;
обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня,- мой язык.
Но зато, о Россия, сквозь слезы,
сквозь траву двух несмежных могил,
сквозь дрожащие пятна березы,
сквозь все то, чем я смолоду жил,
дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!
Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд,-
поздно, поздно! - никто не ответит,
и душа никому не простит.
Владимир Набоков 1939, Париж
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.
Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.
Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;
обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня,- мой язык.
Но зато, о Россия, сквозь слезы,
сквозь траву двух несмежных могил,
сквозь дрожащие пятна березы,
сквозь все то, чем я смолоду жил,
дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!
Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд,-
поздно, поздно! - никто не ответит,
и душа никому не простит.
Владимир Набоков 1939, Париж
Сто лет назад, 26 августа 1921 года., погиб Николай Гумилев
...Прочь, мой мальчик! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
...Прочь, мой мальчик! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеёшься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Я оставляю еще полкоролевства -
Восемь метров земель тридевятых.
На острове вымерших просторечий -
Купола из прошлогодней соломы.
Я оставляю еще полкоролевства,
Камни с короны, два высохших глаза,
Скользкий хвостик корабельной крысы,
Пятую лапку бродячей дворняжки.
Я оставляю еще полкоролевства,
Весна за легкомыслие меня накажет.
Я вернусь, чтоб постучать в ворота,
Протянуть руку за снегом зимой.
Я оставляю еще полкоролевства.
Без боя, без воя, без грома, без стрема.
Ключи от лаборатории на вахте.
Я убираюсь. Рассвет
В затылок мне дышит рассвет,
Пожимает плечами,
Мне в пояс рассвет машет рукой.
Я оставляю еще полкоролевства...
Когда кареты повернула на Екатерининский канал, поверьте, вместе с ней повернула и русская история. Усталому от хаоса реформ обществу, а реформы, как любой путь в свободу, это путь через пустыню, это обнищание народа, особенно в наших восточно-европейских условиях, при наших капиталистах и чиновниках. Усталому от реформ обществу легко объяснили любимое властью, что вперед, это - не конституция, нет, вперед - это назад, возвращение к железному самодержавию Николая Первого.
Эдварду Радзинскому 85...
И вот – я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы – по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть жидовскою мордою без страха и упрека, надо быть пидорастом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я – не такой.
24 октября 1938 родился Венедикт Ерофеев. И немедленно выпил...
24 октября 1938 родился Венедикт Ерофеев. И немедленно выпил...
Ровно год не писал... И круг мой замыкается на Венедикте Еровееве
О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов! Иди, Веничка, иди.
24 октября 1938 родился Венедикт Ерофеев
О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов! Иди, Веничка, иди.
24 октября 1938 родился Венедикт Ерофеев
Для просмотра полной версии этой страницы, пожалуйста, пройдите по ссылке.