Экспансия II.
(Штирлиц)
- Вот, извольте, письмо - он взял листочек бумаги от отца Дмитрия... Вы только посмотрите, какова судьба! Хотя вам это неинтересно, русская трагедия, у вас же, по-видимому, дело...
- Почему же, мне интересно, сеньор Пьетрофф, любая судьба подобна книге.
- Правда? - как-то недоверчиво, несколько даже по-детски удивился Пьетрофф. - Тогда прочту... Это он мне из Парижа пишет:
"Я был запрещенным в служении за неподходящее сану поведение, и если на Родине можно вымолить прощение, то здесь - у кого? Один храм, вакансий нет, да и с пожертвованиями туго, нищета, голь эмигрантская... Пришел к родственнику, тот заведовал хозяйством в гимназии; предложил ночевать в подвале, где топка, там тепло хоть; дам тебе мешков вместо матраца и одеяло... Что ж делать, поселился. Начал подыскивать работу, а как ее найдешь, когда профессия у меня - прощать грехи людские, причащать да крестить? Однажды родственник привел американца, тот искал сильного мужика, а силы мне не занимать, потому саном, кстати, я и поплатился... Американец говорит, что у него есть хороший "джоб"...
" - Это работа, да? - спросил Пьетрофф. - У меня тут словаря нет.
- Да, работа, - подтвердил Штирлиц.
-
"Я - это он, американец, - пояснил Пьетрофф Штирлицу, - могу вам ее дать.
"И вдруг тр-рах! - прямо мне в подбородок. Я упал. Ах, думаю, ты так?! Поднялся, развернулся и по-русски - как врежу американцу в ухо. Он и брык! Поднялся, почистил пиджак и говорит: "Едем, мне такой и нужен". Оказалось, он секретарь богатого американца, который в Венсене зверинец держал - тигра, леопарда, дикую африканскую кошку, гиену и обезьян всех пород. Секретарь объяснил, что звери приученные, по свистку выходят из клетки, по свистку возвращаются с прогулки из внутреннего дворика. " Только кормить их трудно. Сила нужна. Для этого вас и нанимаем". Ладно, что ж, покормлю. Объяснил мне этот секретарь, что перед тем, как входить к тигру и леопарду, надо принять душ, чтобы никаких человеческих запахов не осталось, только запах цветочного мыла, зверей от него воротит, потом тальком посыпаться, а уж после надеть желтую пижаму китайского шелка, чтоб выскальзывать было сподручней, если все ж тигр озвереет... Поначалу я к зверям входил с молитвой, потом пообвыкнул и начал заглядывать к ним, напевая. Чего ж не петь? Сыт, пьян, да и богатей этот только раз в месяц хотел зверей своих смотреть. Но и то с превеликой, судя по всему, похмелки... Рысь, правда, стерва, меня донимала, поранила единожды, я б ее задушил, да работу боялся потерять. Страх, тем не менее, вскорости прошел, но постоянное напряжение оставалось. Был у меня домик о трех комнатах, вот туда однажды вечером и привалились ко мне друзья: писатель Куприн и редактор "Русской мысли" Лазаревский, оба в состоянии некоторого подпития. Попросили бутылку, выставил, ну и отправились зверинец смотреть. Куприн очень животных любил
",
Пьетрофф поднял глаза на Штирлица: - вы знаете такого писателя?
- Что-то слыхал, - ответил Штирлиц.
- Вряд ли, - улыбнулся Пьетрофф, - вы только Достоевского знаете... Эмиграция переиначила: <Толстоевского>...
"Так вот, - продолжил он чтение письма, - попросил меня Куприн обезьян выпустить из клеток. Чего не сделаешь для любимого писателя! Выпустил. Те принялись носиться наперегонки, потом по деревьям расселись, спаси господь, поперескакивают через забор - не оберешься тогда горя. Но напрасны были мои страхи, обезьяны сели рядом с нами борщ хлебать, я отменно красный борщ готовлю. Одна из обезьян устроилась у Куприна на плече - к великому его удовольствию. Он себе ложку несет, а обезьяна, плутница, перехватывает ее - и себе в рот. Так и ели: одну - Куприн, а вторую - обезьяна... А после Куприн и говорит: "Митя, выпусти тигра! Ну, выпусти, а?! Что тебе стоит, пусть погуляет... Помнишь, у Леонида Андреева "Проклятие зверя"?! Ну, выпусти"> Я и согласился. Чего русский для друга не сделает?! Пошел в душ, протерся мочалкой, тальком обсыпался, пижаму эту чертову натянул и отправился к тигру в клетку... А он на меня такими глазами посмотрел, с таким удивлением! И глаза у него были строгие-строгие. Батюшки-светы, весь мой хмель соскочил, я выскочил из клетки и - деру! А он вдруг как зарычит! Жутко! Обезьяны на деревья попрыгали, примолкли, почуяли недоброе. Только попугай - с метр величиной, говорит, как мы, - стал хохотать, приговаривая: "Мерд! мерд! мерд!". Ну, а назавтра меня погнали, сейчас нищенствую. Нету ли у вас для меня какой работенки и деньжат, чтобы океан переплыть?
"Пьетрофф поднял на Штирлица глаза, в них были слезы.
<Не хватало еще, чтобы и я заплакал>, - подумал Штирлиц, чувствуя в горле комок.
- Сеньор Пьетрофф, - сказал он, поднимаясь, - я вижу, как вы увлечены... Если разрешите, я загляну к вам утром?
________